Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

А. Г. Алексин (1924—2017)

Один из читателей Алексина писал о его произведениях: «В этих повестях и рассказах юные герои совершают, главным образом, подвиги не ратные, а нравственные. Но мы верим, что их мысли и поступки вдохновлены людьми смелыми, благородными, какими были мои друзья — молодогвардейцы». Этот читатель — Василий Левашов, бывший член штаба «Молодой гвардии». Его слова — раздумья не только о идейно-нравственной преемственности поколений, но и о позиции писателя.

Анатолий Георгиевич Алексин родился 3 августа 1924 г. в Москве. Его отец был партийным работником, участником революции и гражданской войны. Семейная атмосфера во многом определила будущее писателя, его внимание к людям, отзывчивость и впечатлительность.

В годы войны Алексин вместе с матерью жил в городе Каменске- Уральском, там он начал работать сначала литературным сотрудником в заводской многотиражной газете «Крепость обороны», а затем и ответственным секретарем. После войны Алексин учится в Институте востоковедения, а в 1947 г. участвует в I Всесоюзном совещании молодых писателей. Первые произведения молодого автора, появившиеся вскоре после этого совещания, посвящены детям. Это повести «Тридцать один день» (1950) и «Отряд шагает в ногу» (1952). Так определился творческий путь Алексина. Основной творческий поиск писателя связан с нравственными проблемами.

В произведениях Алексина идейная и педагогическая позиции проявляются прежде всего в нравственно-эстетическом плане. Его произведения создают художественную модель современного мира, исследуют многообразие идеологических социальных и моральных связей общества, опираясь на углубленное психологическое изучение героя, ребенка и взрослого. Психологический анализ в творчестве Алексина не остается неизменным, он определяется эволюцией нравственноэстетической позиции писателя. В ранних произведениях Алексина был удачно найден герой — подросток, от имени которого велось повествование. На первом плане в них выступало не психологическое, а юмористическое: и в интонациях, и в сюжете («Тридцать один день», «Отряд шагает в ногу»). Психология героя раскрывалась в этих повестях в действии, жестах, диалогах, брались отдельные ее грани, правда, основные, ведущие.

На последующих этапах творчества, когда начнется углубление психологического анализа, наступит своеобразное равновесие юмора и психологизма. Так, например, в повестях «Саша и Шура», «Мой брат играет на кларнете», «Поздний ребенок» психологический анализ связан с проникновением автора в характер подростка, с показом взаимосвязей внешнего, взрослого мира и внутреннего, детского. Психологизм тесно переплетается с иронией, то юмористической, то сатирической. Так, в повести «Мой брат играет на кларнете» Алексин высмеивает идею лже-самоотречения сестры, которой хотелось, чтобы брат перестрадал, отказался от любви и стал гением. Себя же она готова принести в жертву предполагаемому будущему брата.

Писатель против философии страдания, он за полноту человеческой жизни. Алексин с юмором говорит о важных вещах, не снижая их значимости. В повести «Саша и Шура», например, мальчик Саша, рассказывающий о своей поездке, замечает: «На нижней полке полулежала толстая-претолстая, или, как говорят, полная женщина, с бледным, очень жалостливым лицом. Но я уже заметил: бывают такие жалостливые люди, на которых только взглянешь — и сразу не захочется, чтобы они тебя жалели или делали тебе что-нибудь доброе». Наблюдения над людьми, переданные через восприятие подростка, в данном случае оформлены как юмористические замечания. Этому способствует варьирование слова «жалость» («жалостливое лицо», «жалостливые люди», «не захочется... чтобы жалели»), обыгрывание деталей портретной характеристики («толстая-претолстая, или, как говорят, полная женщина, с бледным, очень жалостливым лицом»), проникновение в сущность характера персонажа («только взглянешь — и сразу не захочется, чтобы они тебя жалели или делали тебе что-нибудь доброе»). Взаимосвязь деталей портретной характеристики, проекция на сущность характера и особый речевой колорит создают, пожалуй, не только юмористическую насыщенность сцены, но и сатирический подтекст, легко угадывающийся читателем.

То же встречается и в другой повести Алексина «Говорит седьмой этаж!..» и опять при характеристике взрослого через восприятие подростка. Когда Ленька включил радиоприемник на полную мощность, чтобы, слушая его, научиться говорить, как диктор (ребята решили построить свою радиостанцию), соседка реагировала на происходящее таким образом: «“Я выброшусь в окно!” — заявила на кухне Калерия Гавриловна Клепальская. И поплотнее закрыла форточку: она боялась холода...»

Неожиданное совмещение двух противоположных планов, проявившихся в декларации Калерии Гавриловны и в последовавшем немедленно за этим действии, создает гротескный образ обывательницы. Видение автора и положительных персонажей повести в данном случае смыкается: только сатирическая струя в авторском комментарии звучит отчетливее, чем, предположим, в пересказе Сашей (имеется в виду предыдущая повесть) сцены знакомства в поезде с «полной женщиной». Это не значит, что все взрослые показаны в произведениях Алексина в негативных тонах — сатирическая интонация появляется при встрече героев повестей с плохими людьми. Писатель не скрывает жизненной правды перед подростком, он с доверием относится к своему герою и читателю, верит в способность ребят понять многое в жизни взрослых. Поэтому взрослые оказываются в повестях Алексина очень разными, и многие из них остроумны, не скучны, не надоедливы. В повести «Необычайные похождения Севы Котлова» учительница немецкого языка Анна Рудольфовна так отчитывает Севу: «Котлов, зачем столько лишних движений? — сказала Анна Рудольфовна. — Чтобы сделать простой перевод с немецкого, вы зачем-то наваливаетесь на парту, сопите и даже высовываете язык. А чтобы закрыть окно, вылезаете на улицу». Речь учительницы остроумна и выразительна; облик Анны Рудольфовны, очерченный несколькими точными штрихами, предстает перед читателем очень живо и своеобразно.

Алексин неистощим в поисках новых способов выражения юмористического начала и при создании характеров, и в сюжетной динамике. На юморе недоразумения построен сюжет повести «Саша и Шура». Сашу Петрова принимают за другого — того, чьи стихи были напечатаны в «Пионерской правде». На юмористическом недоразумении, связанном с перенесением понятий взрослого мира в детский план, построена повесть «Необычайные похождения Севы Котлова», тринадцатилетний герой которой взял паспорт своего шестнадцатилетнего брата, чтобы спокойно миновать «чертову бумажку», т. е. «зловредное объявление у дверей кинотеатра: “Дети до 16 лет не допускаются”».

«И неужели это правда, что взрослые люди, особенно женщины, хотят выглядеть помоложе?» — рассуждает Сева Котлов, недовольный своим слишком несолидным видом.

От поколения к поколению меняется психология детей и подростков, и многое решает эмоциональная вооруженность писателя. В книгах Алексина исследуется драматизм, серьезность конфликтных ситуаций.

Все казалось благополучным в «образцовой» семье Сережи Емельянова из повести Алексина «А тем временем где-то...». Добросовестные люди, его родители, все в жизни делают «как бы с перевыполнением»: объявят воскресник — они придут во двор самыми первыми и уйдут последними, на своей работе тоже охотно берутся за все и выполняют. Правильные люди! Но из жизни их сына ушла беззаботность, а они не заметили и не поняли, что сын изменился, присматривается к ним и совсем не с целью перенимать их «правильность». Сережа узнал о равнодушии отца к судьбе женщины, которая помогла ему в трудные годы. И «неправильный» сын пришел ей на помощь. Ситуация непривычная для детской книги. «Примерные» взрослые примером не являются.

Алексин смело разрушает привычные структуры считающихся детскими коллизий. Трудовое начало у него просматривается через нравственное. Поэтому нет и речи о приобщении к труду в дидактическом плане. Для писателя и его героев нормой нашей жизни является то, что все трудятся. Это в его произведениях нормальное, а не отличительноположительное обстоятельство. Оно не характеризует персонаж оценочно. Оценочность возникает, когда труд приобретает оттенок механических действий. Появляется сатирическая тональность, как было в обрисовке Емельяновых-старших, или юмористическая, как в некоторых ситуациях повести «Поздний ребенок».

«Я хватаю мамину сумку.

— Тебе нельзя таскать тяжестей! — говорит она. Ей, значит, можно, а мне нельзя. Еще бы, ведь я же ребенок — не подниму, не пойму, не смогу!..» — иронически думает Ленька, по-своему отстаивающий право на участие в домашнем труде.

В произведениях Алексина осмысливается психология труда, поэтому так важен для писателя духовный и нравственный багаж, которым обладают его герои. И механически выверенная деловая активность режиссера Патова из повести «Действующие лица и исполнители» на фоне творческой трудовой атмосферы, которая царит в коллективе театра, выглядит не только враждебной, но и низменной. Так, автор внушает читателю мысль о том, что труд должен быть прекрасным, возвышенным.

Новый этап психологического поиска Алексина связан с иным типом повествователя, уже не подростка, а взрослого. Переходным произведением в этом отношении и была повесть «Действующие лица и исполнители», в которой многое раскрывается с позиции двадцатисемилетней Зины Балабановой, еще не рассказчика, но уже взрослого героя, видению которого может доверять читатель. Меняется и конфликт, в нем появляются не только драматические, но и трагические моменты. Правда, гибель Андрея в этой повести может показаться трагической случайностью. Но это только часть истины — все взаимосвязано в сюжете, и творческое бессилие Патова обернулось злой силой, разрушившей здоровье Андрея, принявшего на себя обязанности режиссера. В этой повести Алексина наметились контуры его будущего поиска. Не трагические характеры в центре внимания писателя, а трагические обстоятельства, которые необходимы для нравственно-психологического и эпического исследования конкретного человеческого характера.

Такое исследование осуществляется в повестях «Третий в пятом ряду», «Безумная Евдокия», «В тылу, как в тылу». Но ничто из достигнутого в предшествующие периоды не остается в стороне, так как психологический анализ в детской и юношеской литературе имеет свою специфику — он связан с подвижностью эмоционального мира ребенка и подростка. У Алексина эта специфика проявляется в психологическом постижении единства диалектики души и диалектики поступка.

Мастерство психологического анализа Алексина основывается на неразрывной связи традиций и новаторства. Истоки традиций — в классической школе психологического анализа Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского; истоки новаторства — в новых социальных идеалах эпохи, в опыте литературы 1920—1930-х гг., в индивидуальной творческой манере самого писателя. В последних произведениях Алексина предельно емким становится диапазон средств психологического анализа. Он содержит внутренний монолог и эмоционально напряженный диалог; анализ чувств и психологический портрет; диалектическую связь чувств и поступков; речевую характеристику героев и комментарий рассказчика. Наиболее часто писатель использует драматически построенный диалог, психологический портрет и внутренний монолог.

Диалог дается как бы в двух планах: один — открытый, выраженный в непосредственно-прямой речи, другой — корректирующий, выраженный в комментариях рассказчика и несобственно-прямой речи участников.

Вот, например, диалог Евдокии Савельевны и отца Оли из «Безумной Евдокии».

«— Жить только собой — это полбеды, — жестко произнесла она. — Гораздо страшнее, живя только собой, затрагивать походя и чужие судьбы.

“Все слишком сложно. Поди разберись!” — вспомнил я Олину фразу. И, будто угадав, что я подумал об этом, Евдокия Савельевна сказала:

  • — Если нет времени разобраться, лучше и не берись. А не пытайся небрежно, одной рукой разводить чужую беду!
  • — Неужели вы думаете, что Оля нарочно? — бессмысленно проговорил я.
  • — Ей было некогда вникнуть. Недосуг! Как недосуг было, — она понизила голос, — заметить любовь Бори Антохина.
  • — Любовь?
  • — Разве вы не видели, сколько у него Олиных снимков? Меня он почему-то не фотографирует.

Мы с Надюшей были очень довольны, что Оля еще ни в кого не влюблялась. И объясняли это ее нравственной цельностью. “А может, ее любви хватало... лишь на себя? — подумал я вдруг. — Нет, неверно! Она всегда любила Надюшу... искусство... Она хотела, чтобы мы ею гордились. Это ведь тоже... забота!”»

Диалог этот происходит, когда сюжетное действие уже пришло к развязке: Оля нашлась, а ее мать, Надю, отвезли в психиатрическую лечебницу. И вот начинаются послесюжетные диалоги и монологи, действие раскручивается в обратную сторону. Отец заново узнает свою дочь, другими глазами начинает смотреть на ее учительницу. Диалог сопровождается фразами внутреннего монолога, воспоминаниями об Олиной позиции, комментированием разноречивых чувств, охвативших отца, и попыткой оправдать дочь уже не столько перед Евдокией Савельевной, сколько перед самим собой.

Диалоги постоянно сопровождаются психологическими деталями портрета. Так, несколько раз фокусируется внимание на громоздкой фигуре «безумной Евдокии», на ее шляпе с обвислыми полями. Сразу после того, как они вышли из лечебницы, отцу показалось, что фигура Евдокии Савельевны перестала быть громоздкой, учительница была тихой и поникшей, а шляпа с отвислыми полями не выглядела нелепой. Когда же начался полемический диалог между отцом и Евдокией Савельевной, она опять показалась ему громоздкой, а «обвислые поля шляпы то касались земли, то волочились по ней». Еще позже, когда учительница решила помочь Оле, то «громоздко заторопилась» к ней. Конкретные детали внешнего облика приобретают психологическую окраску, потому что они спроецированы на внутреннее состояние Евдокии Савельевны — громоздкой она становится, когда принимает решение и начинает действовать или когда отстаивает свои убеждения. Психологический портрет у Алексина, таким образом, мотивируется временем и пространством.

И психологический диалог, и психологический портрет в «Безумной Евдокии» даются в общем потоке внутреннего психологического монолога героя. Вся повесть, как почти всегда бывает у Алексина, — внутренний монолог героя-рассказчика.

Алексин — писатель не исторического жанра в терминологическом смысле этого слова, но для него характерен историзм мышления. Последний проявляется в сопоставлении настоящего времени с прошлым и будущим. Взгляды ретроспективный и перспективный по-разному, но активно чувствуются в повестях «А тем временем где-то...», «Третий в пятом ряду», «Безумная Евдокия», «В тылу, как в тылу».

Три с половиной года, которые вмещает повесть «А тем временем где-то...», уже прошли, но именно они — основа сюжетного действия. За этим временным отрезком — еще одна ретроспекция — прежняя жизнь отца, этапы «обратной эволюции» его, а в перспективе — жизнь сына и становление характера подростка. Отказаться от путешествия, о котором мечтал всю зиму, отказаться не только добровольно, но наперекор любящим родителям, нелегко для такого мягкого, уступчивого человека, как Сережа. В этом поступке, послужившем рамкой повести, не просто заявка на активность, но проявление самостоятельного характера, сложившегося за эти три с половиной года. Так возникает историческая многомерность сюжета, образ движущегося потока времени. Он связан с этапом формирования характера, с раскрытием резервов человеческой личности.

Историзм мышления Алексина в том, что, исследуя людей и обстоятельства четко очерченного в социально-бытовом и психологическом отношении реального времени, он создает и художественную реальность, художественное время: проекцию в будущее, в рост, в развитие героя. Оно возникает то в принятом решении, как было у Сережи («А тем временем где-то...»), то в пересмотре своих жизненных позиций и привычных взглядов («Третий в пятом ряду», «Безумная Евдокия»), то в мечтах героев-рассказчиков («Мой брат играет на кларнете», «Поздний ребенок»). Мечты героя-рассказчика, его жизненные позиции и привычные убеждения не идеализируются. Столкнувшись с действительностью, они, самое меньшее, корректируются ею, а то и разрушаются, порой не по вине обстоятельств, а по вине рассказчика. Иными словами, концепции автора и героя-рассказчика не идентичны у Алексина, и проекция в завтра идет обычно от автора. Но не в лоб, не впрямую, а изнутри, проверяя ведущей тенденцией реального времени — активным гуманизмом — прочность концепции каждого героя.

Гуманизм Алексина ищет выход, исследуя эволюцию человеческого в растущем человеке. Писатель не уходит от правды жизни, не притягивает удобный счастливый конец, не избегает драматических, а порой трагических коллизий. В той же «Безумной Евдокии» внимание сосредоточено на разрушительной силе равнодушия к людям, которое становится необратимым злом. «Мастерская доброты» — очень точно назвал И. Мотяшов это качество советской детской и юношеской литературы. В творчестве Алексина и шло вначале исследование доброты. Теперь дается анализ зла. Чт. е. добро? Чт. е. зло? Не как абстрактные понятия, а в конкретной временной и социальной среде. Как разные люди видят добро и зло? Как один человек постигает то и другое на разных этапах своей жизни? И не в зависимости от возраста, так как не им определяется степень понимания этих категорий. Подруга Оли — Люся гораздо раньше, чем отец, поняла, какое зло несет в себе безразличие ее к людям («Безумная Евдокия»).

Творчество Алексина — явление, весьма характерное для детской и юношеской литературы 1960—1980-х гг. Гуманистическое и трагическое, психологическое и юмористическое, драматическое и лирическое в едином сплаве прогрессивных традиций и новаторства — неотъемлемые черты творчества писателей, работавших для детей и юношества.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>