Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

К. М. Моисеева (1910—2000)

Пустыня Сахара много тысячелетий назад... Еще не пустыня, судя по находкам французского ученого Анри Лота: тысячи рисунков на стенах пещер и скал. Они убеждают, что Сахара была местом рождения многих культур. Кто были люди, ее населявшие? О чем они думали? К чему стремились? На эти вопросы отвечает повесть Клары Моисеевны Моисеевой «Волшебная антилопа», а послесловие «О чем рассказали фрески Тассили» приобщает читателя к истории открытия их.

IV в. до н. э.... Древний Египет во времена фараона Тутанхамо- на оживает в повести «Дочь Эхнатона», послесловие же рассказывает об истории открытия древнеегипетской культуры начиная с экспедиции лорда Карнарвона и Говарда Картера — английских ученых, посвятивших жизнь раскопкам пирамид.

Средняя Азия в III в. н. э.... Кушанская империя, объединявшая земли Афганистана, Северного Индостана, большую часть современного Узбекистана, Таджикистана, Восточного Туркестана, Кашмира, с ее трудами, заботами, радостями, бедами воссоздается в повести «Караван идет в Пальмиру». А в последней главе, «Забытое Кушанское царство», — история раскопок, проводимых советскими учеными в течение многих десятилетий, до нынешнего дня.

И иные исторические периоды в других повестях Моисеевой: I в. н. э. — гибель Помпеи («В Помпеях был праздник»); VI в. до н. э. — расцвет царства Урарту («В древнем царстве Урарту»); V в. до н. э. — сражения среднеазиатских скифов, храбрых мужчин и отважных женщин- амазонок, с персами и мидянами («Меч Зарины»); VIII в. н. э. — расцвет и гибель Согдийского царства, расположенного на территории нынешнего Таджикистана («Тайна горы Муг»); X в. н. э. — период жизни и творчества ал-Бируни, знаменитого ученого из средневекового Хорезма, что издавна расположился по берегам Амударьи («Звезды мудрого Бируни»). Каждая повесть завершается послесловием, раскрывающим уже не историю, как таковую, а скорее — историю изучения истории, начиная с трудов Геродота и Плиния Старшего и заканчивая современными экспедициями Б. Б. Пиотровского, В. О. Витта, С. И. Руденко, А. А. Фреймана, С. П. Толстого.

Послесловия, включенные как завершающие главы в композицию повестей Моисеевой, не являются эпилогами в привычном смысле слова. Они не ставят задачи наметить путь героев за пределами основного сюжета; в них приоткрывается дверь в творческую мастерскую писательницы. Читатель имеет возможность узнать, какие факты были опорными для нее, что легло в фундамент здания исторической повести. Если вспомнить, что читатель — подросток, то становится понятно: нужно иметь большое доверие к нему, убежденность в читательских возможностях, веру в активность сопереживания.

«И, может быть, юный друг, прочитав эти страницы, ты призадумаешься над тем, что дали тебе все эти люди, которые трудились в поисках забытого царства. И ты проникнешься уважением к труду археологов, художников, реставраторов и филологов. Ты проникнешься к ним уважением, а может быть, и сам пожелаешь стать одним из участников таких поисков», — это строки из книги «Люди ищут забытое царство» — книги, выпадающей, казалось бы, из привычной структуры произведений Моисеевой. Вся эта книга о том, как ученые различных областей науки открывают забытые страницы истории. Она подтверждает, что послесловия — не просто авторский комментарий, а закономерность структурного плана, органически связанная с архитектоникой всего произведения, с реализацией общего замысла писательницы. Происходит своеобразный выход или вывод из сюжетной ситуации, как в сказках, когда поток сказочного времени вливается в общий поток времени.

Исторические периоды, которые художественно исследует Моисеева, настолько удалены от современности, а факты, опираясь на которые писательница воссоздает исторические явления, настолько скупы, что необходима творческая фантазия, родственная сказочной — обобщенной и в то же время конкретной, чтобы создать исторически достоверную, но не мелочно фактографическую картину давних культур.

В то же время, адресуя свои книги детям, писательница не может не формировать в них чувство историзма, связанное с понятием исторического времени. Известно, что каждый человек рождается с так называемыми биологическими часами, которые помогают регулировать биологические процессы. Но историческое время — категория человеческой культуры, а не биологическая, ее нужно развивать. Чувство исторического времени приходит к человеку позже и уходит от него раньше, чем чувство биологического времени: это очень сложно формирующаяся и легко разрушающаяся структура. Прошлое, настоящее, будущее — в их взаимосвязях, взаимопроникновении и в самостоятельности — не сразу постигаются растущим человеком. И тот глубинный временной срез, который просматривается в каждой повести Моисеевой — от пластов многовековой давности до наших дней, — способствует постижению подростком-читателем эстафеты времени.

Поток прошедшего, почти сказочно воспринимаемого детьми времени вливается в общий поток исторического времени благодаря перекличке его с настоящим, имеющим для читателя реальную достоверность в послесловии и проекцию в будущее, осуществлять которое выпадет на долю нынешних читателей-подростков. Так составляющие общей категории исторического времени: настоящее, прошлое и будущее, — перестают в глазах детей быть чем-то абстрактным, схоластичным, они наполняются живым, близким читателю содержанием. Творческая фантазия писательницы зажигает детскую фантазию, позволяя ей нарисовать многомерную картину истории культуры прошлого, историю настоящего и будущего в изучении культуры человечества.

«Мои любимые книги — исторические, и многие из них книги К. Моисеевой, — пишет шестиклассница С. Грецова. — Когда читаешь их, ты всегда вместе с героями: оплакиваешь юного фараона Тутанхамо- на, скачешь на быстром коне рядом с Зариной, делаешь опыты вместе с ал-Бируни... Книги К. Моисеевой доставляют большое удовольствие, и у меня часто возникает желание тоже писать исторические повести, опираясь на истинные факты»1.

Может быть, это желание и пройдет с возрастом, но останется ощущение истории и благодарность человеку, пробудившему уважение к истинным историческим фактам, сопереживание горю и радости людей прошлого. А может быть — кто знает? — вырастет писатель.

Ведь в самой будущей писательнице любовь к истории пробудилась рано. «Было восемь лет, — вспоминает она, — когда прочла «Песнь о Гайавате», полюбила этих людей, перенеслась мысленно в эту страну, играла в вигвамы, перевоплощалась в героев «Песни»[1] [2] (из беседы с К. М. Моисеевой). Способность к перевоплощению — не она ли была первым, ранним, не осознанным, но уже существующим импульсом писательского призвания?

Закончив в 1927 г. московскую школу, Моисеева одновременно работала (на Первом шарикоподшипниковом, на Электрозаводе) и училась на литературном отделении заочного пединститута.

С 1938 по 1941 г. работала журналистом в Хабаровске, в газете «Тихоокеанская звезда», много ездила, писала о строителях Комсомольска- на-Амуре, о моряках Приморья, о судостроителях Камчатки, об оленеводах Чукотки. В годы войны Моисеева была корреспондентом Дальневосточного отделения ТАСС. После 1945 г. сотрудничала в журналах «Огонек», «Смена», «Советская женщина».

Работа журналиста дала возможность рассказать о многих интересных, необычных не только по профессии, но и по характеру людях. Чувствуя тягу к истории древних культур, изучая проблемы психологии, философии, археологии, Моисеева пришла к замыслу серии исторических повестей. «С 1951 года работаю над задуманной мною серией исторических повестей для детей о далеком прошлом», — пишет она в автобиографии. Первые повести — «В древнем царстве Урарту», «Тайна горы Муг», «Меч Зарины» — были посвящены древним культурам Средней Азии и Алтая, народам, некогда населявшим в основном территорию нашей страны. Затем географический диапазон расширился: в поле зрения писательницы оказались Западная Европа («В Помпеях был праздник»), Египет («Дочь Эхнатона», «Роковая строка Памед- жаи»), Западная Африка («Праздничный костер Макеры»), Центральная Сахара («Волшебная антилопа»).

Объемность географического пространства и глубина временного среза требуют всесторонней эрудиции от писателя. И тут Моисеевой помогла разносторонность ее эстетических интересов и кропотливость в творческом поиске: ее привлекала музыка Л. Бетховена, было близко творчество Р. Роллана, о гуманизме которого она даже собиралась писать диссертацию. С юности увлекалась писательница произведениями Пушкина, Толстого, Достоевского, Франса, Стендаля. Нельзя сказать, что кто-то из современных или классических писателей оказал на нее прямое влияние. Учителями в каждом отдельном случае оказывались, пожалуй, различные документы: произведения устного народного творчества, легенды, предания, мифы; поэзия знаменитых и безвестных поэтов древности; летописи и труды ученых. В повести «Звезды мудрого Бируни» использованы притчи, взятые из книг «Кабус-Намэ» и «Сиасет-Намэ», в «Мече Зарины» — китайские сказания и песни, в повести «Караван идет в Пальмиру» — индийские сказания, египетская лирика, древние предания и надписи на постаментах скульптур.

По-разному вводятся они в ткань повествования; порою открыто, текстуально, как, например, стихи Абу-Али ибн Сины в «Звездах мудрого Бируни»:

От праха черного и до небесных тел Я тайны разгадал мудрейших слов и дел.

Коварства я избег, распутал все узлы,

Лишь узел смерти я распутать не сумел...

порою опосредованно, создавая колорит эпохи, как легенды и летописи в «Тайне гор Муг» и «Мече Зарины»; порою выступают в роли сюжетообразующего фактора, как надписи на вещах, найденных в гробнице Тутанхамона («Дочь Эхнатона»).

Основой исторической повести как жанра, матерью и кормилицей его является сама история, ее документальность и достоверность. Этот принцип незыблемо соблюдается писательницей. Прежде чем приступить к художественному исследованию материала, она изучает исторический период в научном плане с точки зрения социально-политической, нравственно-эстетической, психологической. Ею осваиваются труды по истории, археологии, искусству, экономике, географии, архитектуре...

Три года ушло на изучение материалов для повести «В Помпеях был праздник» — и только три часа удалось пробыть писательнице на месте разрушенного города. Но эти несколько часов позволили увидеть то, без чего повесть получилась бы приблизительной: самое Помпею с ее неповторимостью, с ее рельефом, ее воздухом, движением света и тени. Накладываясь на знания о Помпее, зрительные впечатления придали особую остроту эстетическому видению писательницы, оживили разрушенный город, населили его уже созданными творческой фантазией людьми, поместили этих людей в конкретное, обжитое пространство, позволили с психологической достоверностью предугадать поступки.

И существует обратная связь: документ может продиктовать тот или иной поворот событий, состав персонажей, судьбу героя. Например, смерть Байт («Караван идет в Пальмиру») была предопределена фактом: сто лет назад было найдено надгробие с надписью «Байт, дочь Хайрана». Не считая возможным отбросить этот факт или исказить его, Моисеева продумала все ситуации с учетом его. Им определился характер девушки, изменение в отношении к жизни у ее отца, а следовательно, и ход сюжета. Факт оказал воздействие на творческий вымысел и в «Мече Зарины», и в «Роковой строке Памеджаи».

Так, нельзя было сохранить жизнь Зарины, несмотря на многие просьбы читателей: в кургане скифов обычно захоронены двое, мужчина и женщина, причем, когда последняя соглашалась умереть добровольно ради мужчины, ее хоронили с почестями, а если насильственно, приносилась в жертву, то в цепях и без почестей. По логике художественного развития характера Зарины она должна была уйти с возлюбленным добровольно. Так снова логика факта повлияла на художественный вымысел.

А в истории камнереза Памеджаи документ оказался отправной точкой сюжета. На стеле в древнем египетском храме Абу-Симбела была найдена незаконченная посвятительная надпись, рассказывающая о браке фараона Рамсеса II и дочери хеттского царя. Почему она не закончена? Что произошло с камнерезом? Ответ на эти вопросы диктует уже не факт, а творческий вымысел. И рождается сюжет, который исследует не характер и судьбу знаменитого фараона, как было в арабских и западноевропейских произведениях об эпохе Рамсеса II, а характер и судьбу безвестного раба, вырезавшего надпись на стеле храма. Активность писательской позиции послужила в данном случае зерном, из которого произрастает новаторство в разработке документального материала; черты народности и интернационализма.

Для произведений Моисеевой эта активность авторской позиции — постоянная доминанта, определяющая актуальность, современное звучание самого, казалось бы, далекого от современности исторического материала. Но ведь еще критиками XIX в. было подмечено, что к истории истинный писатель обращается затем, чтобы лучше осмыслить современность. Так и в повестях Моисеевой. Древний Египет, Древний Бенин — разве не актуально обращение к ним сегодня, когда мысли и сердца людей мира полны беспокойства о судьбах арабского мира? А для современных народов — туркмен, таджиков, армян — разве безразличны истоки их культуры? И людям других наций, объединенным чувством интернационализма, разве чужда гордость от сознания мощи человеческого разума и талантливости тружеников земли?

Произведения Моисеевой переведены на немецкий, литовский, армянский, узбекский, таджикский, каракалпакский языки, и это одно из свидетельств признания их актуальности. Другое же — в том, что они оказались в перекличке с известными событиями культурной жизни своего времени: выставкой скифских золотых изделий, демонстрацией находок из гробницы Тутанхамона, спасением храма Абу-Симбе- ла. И третье — в точности авторской фантазии, позволявшей воссоздать человеческие характеры настолько достоверно, что порою ученые, занимающиеся тем или иным историческим периодом, были убеждены, что писательница располагает какими-то новыми документами, не известными им.

Так было с образом Габбу, например («В древнем царстве Урарту»), который полностью, вплоть до имени, — создание творческой фантазии писательницы. Но сила этой фантазии в том, что она питалась реальными жизненными соками: ничто из прошлого журналистского опыта Моисеевой не пропало даром. Встречи с людьми трудных, опасных профессий во время многочисленных командировок по Дальнему Востоку помогли почувствовать ядро героического в человеческих характерах. Отдельные эпизоды послужили прообразами поступков героев.

Есть, например, в повести о Габбу такой эпизод. Он спасает товарища от медведя, а затем лечит его израненное колено жиром убитого зверя: «И тут Габбу вспомнил, что охотники обычно лечат раны салом убитого животного. Он распорол брюхо медведя, вырезал у него толстую полосу горячего сала и приложил к развороченной ране. Затем он оторвал у себя подол рубахи и перевязал колено. Рапаг стонал от боли. Слезы катились из глаз, выдавая его страдания». Эта сцена пронизана непосредственностью восприятия, зримостью событий. В самом деле, прообразом ее послужила встреча писательницы в дальневосточной тайге с двумя охотниками, мужем и женой. Они пошли искать урожай кедровых орехов, чтобы отметить места скопления белок. Муж вышел из шалаша, и вдруг жена услышала его крик. Выскочив, она увидела медведя, навалившегося на мужа. Выстрелом она убила зверя и жиром его лечила до зимы прямо здесь, в тайге, искалеченное колено мужа. Ее рассказ и помог гораздо позже писательнице создать одну из самых живых сцен в повести об Урарту.

Кстати, о речевой ткани произведений Моисеевой. Авторская речь ее, как можно убедиться на примере приведенного отрывка, не отступает от основных норм современного литературного языка, индивидуализация исторической эпохи достигается иными путями, в частности — речевой характеристикой персонажей.

Читая «Тайну горы Муг», одна из аспиранток научного редактора этой повести О. С. Брагинского даже решила, что автор — таджичка, настолько соответствующими реальности показались персонажи, их речь и колорит страны. Придя к Моисеевой, она спросила, где ей удалось найти историю Аспанзата, одного из основных героев повести, оставившего летопись о согдийцах.

«Я выполняю волю моего благородного учителя Махоя, — писал он на первой странице своей летописи, выбрав для нее самый лучший обрывок китайской шелковой бумаги. — Я пишу для вас, люди, которые будут жить на этой земле спустя много лет, когда забудутся наши имена. Не будьте взыскательны — ведь я не мудрец. Я бедный юноша, получивший от мудрого человека крупицу знаний. Я выполню свое слово, я оставлю для вас память о моем Панче, о людях Согда».

И здесь, как и в авторской речи, нет увлечения архаизмами, отступлений от норм современного литературного языка, но речь героя индивидуализирована: ощущается его скромность, непритязательность, стремление сохранить для потомков память не о себе, а о своей стране, о талантливых людях Согдийского государства. Колорит эпохи создается деталями авторского комментария: Аспанзат пишет летопись, выбирает для нее кусок китайской шелковой бумаги.

Совсем иначе охарактеризован в повести скряга Навифарм, который завидует приемному отцу Аспанзата Навимаху: «Счастье пришло в дом Навимаха вместе с Аспанзатом, — говорил старый скряга и завистник Навифарм. — Навимах знал, что сулит ему такая добродетель, — схватил мальчонку, будто это золотой слиток, не дал людям одуматься». Архаичная лексика («сулит»), перевод доброго поступка на язык денег («будто это золотой слиток»), расчетливость («не дал людям одуматься») создают отвратительный в своей бессильной злобе и скупости образ. Да и в авторском комментарии прямо подчеркиваются эти черты.

Заметим попутно, что этот комментарий («старый скряга и завистник Навифарм») не принадлежит к лучшим у писательницы: диалог персонажей дает уже достаточно четкую характеристику Навифарма, и едва ли есть необходимость подчеркивать прямолинейно его черты в авторской ремарке. В данном случае Моисеева отступила от обычной доверительной манеры контакта с читателем-подростком.

Как правило, писательница еще в процессе реализации замысла проверяет адрес книги собственной памятью детства, этапом перевоплощения и сопереживания. Так, первоначальный замысел повести «Караван идет в Пальмиру» трансформировался в соответствии с ориентацией на подростков. Первоначально писательница была увлечена историей находок, и сложился план очерковой книги с предварительным названием «История ненаписанной книги». Но в процессе осмысления сюжета рождалась образная картина, кристаллизовался жанр исторической повести, адресованной отроческому возрасту с его стремлением к постижению связей между людьми, с его тягой понять жизнь человечества в исторической и психологической перспективе. Был отвергнут очередной вариант названия — «Загадочное Кушанское царство», больше отвечавший интересам младшего возраста с его открытостью загадочному, и прочно утвердилось название «Караван идет в Пальмиру», в котором загадочное ощутимо как подтекст, а на первый план выдвинулось то, что связано с историей и с путешествиями.

Так, начиная с заголовка, все в этой повести подчинено ориентации на читателя-подростка. Особенно заметно это в методах типизации. При достоверном, исторически конкретном изображении действительности определяющими в типизации персонажей у Моисеевой являются те факторы, которые дали основание многим рецензентам говорить о «сказочном» начале. Вернее, ее типизация близка какими-то чертами к этому принципу типизации сильной струей романтического, вливающегося в поток реалистического изображения жизни. В повестях Моисеевой дается открытая, не опосредованная борьба добра и зла, подобно борьбе светлого и темного миров в народных сказках. Доброму, созидательному, гуманному, воплощенному в герое, противостоит злое, разрушительное, дегуманизированное — в антигерое.

Это противоборство часто оказывается основой общего или частного конфликта, особенно при изображении женских персонажей. Добрая, самоотверженная, человеколюбивая Сфрагис оказывается во власти «улыбающейся злодейки» — мачехи («Караван идет в Пальмиру»). Но она не пассивно принимает зло, не мирится с ним: застав отца одного, она просит отпустить ее туда, где ее ждали Хайран и его дочь Байт: «Я должна покинуть Сидон, отец. Я устала от тяжкой жизни в рабстве и теперь очень нуждаюсь в любви и согласии. Байт любит меня, и отец ее, Хайран, очень добр ко мне. Мне было с ними хорошо. Я отогрелась после страшной голодной жизни в харчевне. Ты и представить себе не можешь эту страшную жизнь. Десять лет я страдала оттого, что голодный червь точил меня. И разве справедливо, что я не могу взять себе вдоволь еды? Все закрыто в твоем доме. Ты знаешь об этом?»

Кротость Сфрагис не означает рабской покорности, она несет сознание внутренней силы, способность защитить свое человеческое достоинство. Персонифицируя добро, писательница не обрекает его на вечную муку от зла. В монологе Сфрагис, обращенном к отцу, воплощена вера в его справедливость, понимание сложности его положения в семье, мужество в решении своей судьбы.

Женщины-героини в повестях писательницы способны на отважные поступки. Такова Зарина, спасающая своего жениха Фамира из плена. Она и прозорлива: ей понятна злобная хитрость Мадия, отца Фамира, недовольного браком сына и девушки-амазонки, спасшей от Мадия китайскую принцессу. Зарина первой поняла, что это он убил сына, убил по ошибке, думая, что посылает стрелу в невестку. Опять встречаются добро и зло, сталкиваясь в противоборстве. Но решение конфликта не однозначно: писательница не ограничивается обычным для сказочных ситуаций наказанием зла и торжества добра. Да, конечно, Мадий наказан: его привязали за ноги к необъезженному коню, и тот понесся по полю. Но глава, завершающаяся смертью Мадия, имеет концовкой мысль о том, что убийца наказан и собственной совестью, недаром его старая жена Томира бродит вечером по степи, чтобы найти и предать земле останки мужа, сердцем понимая, как тяжко было мщение соплеменников.

Героини Моисеевой благородны, они скорее готовы поверить, что ошиблись, чем подозревать кого-либо в злом умысле. Анхесенпаамон, жена Тутанхамона («Дочь Эхнатона»), при первом же косвенном доказательстве заботы жреца Эйе обвиняет себя в недоверии к нему, раскаивается, что считала его способным на заговор против мужа. Она готова и в нем, и в его жене Тин увидеть больше достоинств, чем раньше видела недостатков. Доверчивость, неискушенность в оценке зла заставляют ее отбросить сомнения последних трех лет, сомнения, имеющие серьезные основания: после каждого очередного «лечения» Эйе слабее и бледнее становится фараон; алчность верховного жреца не знает границ; требование покинуть Ахетатон похоже на продуманный заговор против Тутанхамона.

Во внутреннем монологе юной царицы раскрываются ее колебания: «Впервые за последние три года царица подумала о том, что верховный жрец ничего дурного не задумал, что он проявил мудрость и прозорливость. И тогда она уже другими глазами увидела заботы верховного жреца о здоровье фараона. Анхесенпаамон вдруг подумала о том, что, может быть, ему, старому Эйе, они обязаны тем, что фараон поправился после тяжкого недуга. Ее божественный супруг еще не совсем здоров, он худ и бледен, но он возмужал, его недомогание не так опасно. Если бы Эйе не любил фараона, он не стал бы добывать редчайшие травы из подвластных Египту стран, чтобы исцелить своего господина. Нет, нет, она не должна более подозревать Эйе в дурных помыслах».

В этом внутреннем монологе психологическая достоверность раздумий юности, во все времена не защищенной слоем прожитых лет и броней накопленного опыта при встрече с многоликим злом, и историческая достоверность мышления определенной эпохи сплавлены с неповторимой индивидуальностью женственной, любящей Анхесенпаамон.

При художническом исследовании такого отдаленного временного пласта, который поднимает автор, когда по предметам материальной культуры приходится воспроизводить, домысливать судьбы, характеры, особенности речи людей, легко уйти в панорамность, дать застывшую картину человеческого общества, исполненную в общих контурах. Этого, к счастью, не происходит: за редкими исключениями писательница разрабатывает психологическую канву характера. Психологизм и романтизация не противоречат друг другу в повестях Моисеевой потому, что прототипы героев найдены в реальной и современной писательнице действительности.

Когда кристаллизовался облик философа Тегита («В Помпеях был праздник»), мысль постоянно возвращалась к профессору В. О. Витту, человеку редкостного благородства, удивительной доброты и широкой образованности (из беседы с К. М. Моисеевой).

Прототипом бескорыстного, доброго, талантливого лекаря Петехон- сиса из Египта стал Хамди Селям, памяти которого посвящена повесть «Караван идет в Пальмиру». Может быть, потому так запоминается этот пожилой приветливым, немногословный египтянин с темными веселыми глазами, всего несколько раз появляющийся в повести, но оставляющий след в судьбе главных героев: Сфрагис и Хайрана. Он несет исцеление людям вне зависимости от цвета кожи, от материального достатка и от религиозных убеждений. Чаще всего видим мы его через восприятие Хайрана, который ценит в людях способность прийти на помощь в трудную минуту и сам способен на бескорыстное отношение к попавшим в беду.

«— Поистине эти несчастные нуждаются в помощи, — подумал Хай- ран. — Петехонсис хорошо сделал, что собрал их у стен коптского монастыря, чтобы исцелить и вернуть к жизни. Их облик напоминает мне рабов в Каписе, но ведь это не рабы. Это свободные люди, и каждый из них добывает свой хлеб посильным трудом. Недуг сделал их беспомощными».

В этом размышлении купца Хайрана, много пережившего, потерявшего единственную дочь Байт, отразились те перемены, которые произошли в его мировосприятии после гибели дочери. И раньше склонный к человеколюбию, он стал мудрее и последовательнее в проявлении заботы о тех, кто страдает от голода, болезни, несчастья.

Уроки жизни становятся уроками интернационализма, объединяющими людей, — такое убеждение выносит читатель, знакомясь с судьбами героев Моисеевой. В каждой ее повести есть герой, с позиций которого рассматриваются события, характер которого исследуется в различных психологических ситуациях. В «Дочери Эхнатона» это Ан- хесенпаамон, в «Мече Зарины» — Зарина, в повести «В Помпеях был праздник» — Антоний, в «Звездах мудрого Бируни» — Якуб. Это не значит, что в чем-то обделены другие герои, но психологически глубже разрабатываются именно названные.

Если воспользоваться терминологией из области поэзии, их можно было бы назвать лирическими героями. В «Звездах мудрого Бируни», например, первоначально повествование задумывалось от первого лица, и этим лицом был Якуб, ученик Абу-Райхана ал-Бируни.

Позже замысел претерпел изменения, так как изложение событий от первого лица имеет свои сложности вообще, а в исторической повести тем более: ограничиваются возможности эпического начала, сужается круг исторических событий, приходится считаться с замкнутостью сюжета на повествователе, с возможностями его мировоззрения. Но отказавшись от первого варианта, писательница многое оставляет за Якубом, в том числе незатухающее стремление к науке и к тому, кто для него был живым ее воплощением: «Якубу все чаще приходила мысль о том, как хорошо было бы вернуться к учителю. Он понимал, что одному ему никогда не постичь того, что он сможет узнать, трудясь рядом с великим ученым». Огромное расстояние отделяет это раздумье Якуба от того смутного тяготения к знаниям, которое толкнуло его, сына потомственного и уважаемого в Бухаре купца, отказаться от пути, определенного отцовским занятием. Тогда, в юности, он еще колебался: «Ему нравилось, как поэт говорит об учености и как уважительно относится к знаниям. Правда, вчера его смутила книга другого поэта — Фаррухи. Он прочел его стихи о бедности и тут же призадумался. Стоит ли отказываться от торговых дел отца, которые сулят большие барыши и беспечную жизнь ему и его семье?» Правда, Якуб тут же спохватывается: еще и семьи-то нет, а он уже опасается за ее благополучие!

В различных жизненных ситуациях просматривается характер Якуба: и тогда, когда нужно годами жить в разлуке с родителями, работая с утра до вечера вместе с ал-Бируни, и когда он добровольно берег на себя обязанности и расходы опекуна двух осиротевших детей, и когда спасает из ямы смертников своего друга Хусейна. Непростые ситуации, и каждая из них позволяет проследить закалку характера юноши, осознание им ценностей каждого человека, животворную мощь творческого труда, незыблемость единственного богатства в мире — богатства знаний.

Так от повести к повести, от образа к образу утверждается авторская концепция Моисеевой, исследование исторического нравственного идеала человечества. Поиски этого идеала призывают писательницу изучать эпоху за эпохой, прослеживая становление нравственных норм, движение эмоционально-эстетического начала от периода детства человеческого общества до его возмужания. Это незыблемый и в то же время движущийся, развивающийся идеал созидания, добра и человечности. В нем воплощается то, что совсем не в идеалистическом, а в реальном, земном понимании может быть названо душой человечества, что необходимо передать нашим детям, которым предстоит внести свой вклад в мировую культуру — хранительницу души всего человечества — в третьем тысячелетии нашей эры.

  • [1] Зубарева Е. Исследование исторического нравственного идеала человечества //Детская литература. М., 1979. С. 111.
  • [2] Зубарева Е. Исследование исторического нравственного идеала человечества.С. 112.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>