Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Экологическая проблематика в детской литературе XXI века

Проблемы экологии, нарастающей экологической катастрофы, необходимости защищать природу звучат в творчестве Евгения Рудашев- ского («Ворон», «Куда уходит кумуткан», «Здравствуй, брат мой Бзоу!»), Анастасии Строкиной («Кит плывет на север», «Совиный волк»), Тамары Михеевой («Дети дельфинов»).

Уже первая повесть для подростков Евгения Рудашевского «Здравствуй, брат мой Бзоу!» (2015), отличалась мастерством, удивительным для молодого автора, глубиной конфликта и редким для детской книги трагическим финалом. Историю дружбы мальчишки с дельфином Евгений услышал во время путешествия по Абхазии. Под его пером она приобрела экзистенциальное звучание и, наперекор горечи и печали, утверждает победу любви над смертью. Сам писатель считает, что повесть не укладывается в чисто экологические рамки, она не только о бережном отношении к природе, к морским млекопитающим, но и о взрослении. Причем, взросление семнадцатилетнего Амзы несколько затянулось, он мыслит и ведет себя как тринадцатилетний подросток. И только призыв в армию и отправка в Афганистан (действие происходит в 1980 году) заставляют его резко повзрослеть, стать мужчиной и воином.

Отвечая на вопросы сайта «Библиогид» в связи с выходом этой книги, Рудашевский сказал: «Меня очень интересует тема осмысления, осознания окружающего мира, одна из самых сложных в подростковом возрасте. Почему небо голубое, можно прочитать в книжках; что надеть зимой, расскажут родители. А когда появляются первые, еще не сформулированные вопросы о том, зачем мы живем, к чему все идет, наступает самый сложный период. Вопросы еще не сформулированы в словах, есть только их предчувствие. Никто вокруг не может ответить на них подростку, и возникает одиночество и грусть. У Окуджавы есть строки: “Не понимаю людей, которые не любят грустить, ведь когда ты грустишь, ты думаешь”. Это действительно так. Когда мы смеемся, мы не думаем. Я не против смеха, но грусть — это уединение и осмысление. С моей точки зрения, осознанность — самое приятное, чт. е.

в этой жизни. Когда смотришь вокруг, понимаешь и чувствуешь, что происходит, понимаешь себя, это большое удовольствие.

Мой герой, подросток, пытается осознать себя в контексте этого мира: бытовой суеты, общения с дельфином, грядущих перемен, и у него пробиваются первые ростки понимания. В этот момент он однозначно одинок, потому что нет людей, которые могут ему ответить. Проблема в том, что взрослые, когда проходят через период сомнений, привыкают к нему, и в будущем на вопросы детей отвечают: “Подожди, подрастешь — поймешь. У меня было то же самое, пройдет пара лет, и ты успокоишься”. Это совершенно не тот ответ, который ищет подросток. Через пару лет будет уже не он, а совершенно другой человек, а ответы нужны сейчас. Он остается без ответов и с позицией обособления взрослого: “поживи — узнаешь”, и это приводит к одиночеству.

Сложность в том, что вопросы не сформулированы словами, это всего лишь чувства, и ответ должен прийти в чувствах. А как — это у каждого свой путь. Природа сама по себе не ответит, одушевляет ее человек. Если обратиться к ней с эмоциональным вопросом, ответ можно получить. Но я уверен, что отклик можно получить и от города с его бетонными коробками, и от хороших, и от плохих, главное — не сдаваться, двигаться, не впадать в отчаяние. Как правило, получает ответ тот, кто настаивает на этих вопросах, пытается осознать себя и происходящее. Когда ответа долго нет, люди либо впадают в отчаяние, либо абстрагируются от своих вопросов, стараются посмеяться над ними, забыть и пойти дальше. А вот если оставаться спокойным, стараться вновь и вновь возвращаться к теме, что-то читать, обдумывать, с кем- то говорить, рано или поздно эмоциональный внутренний ответ придет. Образуется гармония, первый шаг к осознанности»[1].

Рассказывая историю дружбы паренька Амзы с дельфином Бзоу, Ру- дашевский обнаруживает отличное знание дельфиньих повадок. Два года он проработал в Иркутском нерпинарии — ведущим представлений и дрессировщиком. Там же совместно с биологами МГУ изучал элементарную рассудочную деятельность байкальских нерп и дельфинов. И потому следующая его книга «Куда уходит кумуткан» (2016) — это остросюжетное повествование о том, как школьники пытаются защитить детенышей нерпы, кумутканов, от страшных экспериментов безумного бывшего полярника и от браконьеров. И эта повесть глубже и шире экологической тематики, к которой ее относят. В ней множество острых проблем. Сложные семейные взаимоотношения. Суровые законы и жестокие игры подростков. Интернационализм: один из героев — потомок голландских переселенцев, другая — дочь шамана, в третьем — русские, украинские, бурятские корни...

Центральная тема «Кумуткана» — жестокое обращение с животными. Но сам писатель не вполне согласен с такой трактовкой повести. «Я бы не сказал, что тут именно издевательство над животными. Скорее уж, отчуждение от природы. Отвернувшись от мира вокруг, человек обрек себя на одиночество. Страшное и томящее. А жестокость человека к животным едва ли чем-то хуже нашей жестокости к себе подобным. Тут речь об общей потерянности, непонимании, как жить, к чему стремиться. Речь об утрате осознанности»1. Так повесть для детей поднимает экзистенциальные проблемы.

Напряжение в повестях Рудашевского достигает кульминации в следующей книге — «Ворон». Стиль ее подчеркнуто прост, однако простота эта обманчива и таит экзистенциальные глубины. Слова будничны, но они заставляют сердце сжиматься и зовут на защиту всего живого. Четырнадцатилетний подросток, мечтающий стать настоящим охотником и взятый наконец своим дядей в тайгу, понимает, что убивая беззащитных зверей, убивает в себе детство. Уничтожает в себе человека. Научившись жалеть зверей и птиц, он обнаруживает в себе жалость и к дяде, и к его очерствевшим друзьям. «В зимовье он возвращался с улыбкой. Думал о том, что хочет знать как можно больше о природе, но не для того, чтобы владеть ею. Власть — это всегда одиночество. Знать, чтобы понимать и самому становиться больше, окружая себя чудесным разнообразием жизни»[2] [3].

Творчество Рудашевского наследует в этом аспекте творчеству М. Пришвина, В. Бианки, Ф. Купера, Э. Сетон-Томпсона. Сам писатель говорил, что в детстве глубоко почитал И. Ефремова, а также ему очень близки книги канадского биолога, писателя Фарли Моуэта и американского писателя-натуралиста Генри Бестона. Эпиграфами к «Ворону» стали цитаты из «Домика на краю земли» Г. Бестона и «Кита на заклание» Ф. Моуэта.

В творчестве писателя видна большая духовная работа, напряженные, непоказные, затаенные раздумья о важнейших проблемах бытия, о смысле жизни, о поисках гармонии с природой. Мысль Р. Киплинга «мы одной крови» пронизывает книги Рудашевского. Временами он поднимается до настоящих философско-поэтических высот. «Зажмурившись, Дима смотрел, как в воздухе плывет алмазная пыль — крохотные снежинки, блестящие на солнце и до того легкие, что взлетали от малейшего дуновения ветра. И казалось, что время обернулось вспять и снег поднимается с поляны назад, в сугробы облаков. И поднимаются срубленные деревья, и оживают убитые звери. И все устремляется к единому светлому началу, к тому мгновению подлинного чуда, когда в холодной пустыне мироздания впервые распустился цветок жизни»[4].

К проблеме защиты животных обращается и Тамара Михеева в приключенческо-фантастической повести «Дети дельфинов». Однако и она, подобно Рудашевскому, не ограничивается исключительно этой проблематикой. В повести поднимаются проблемы детского одиночества, сиротства, нравственного выбора, взросления. Двенадцатилетний Листик живет с родителями-учеными на острове в море, в Научном центре, изучающем дельфинов. На остров приезжают брат и сестра — Ярослава- Роська и Максим. Их родители погибли в теракте в супермаркете, и ребят взяла тетя, работающая на острове.

Тема терактов нечасто поднимается в российской детской литературе, надо иметь мужество и такт, чтобы писать об этом. Михеева прикасается к этой болезненной теме очень деликатно. В одном из первых своих рассказов «Следующая остановка — небо» она обращается к бесланской трагедии 2004 г. и делает это с необыкновенной тактичностью, любовью и горечью о погибших детях. Тема хрупкости человеческой жизни, особенно детской, и необходимости защищать людей и вообще любое живое существо от насилия красной нитью проходит через все творчество писательницы.

И особенно остро звучит эта тема в «Детях дельфинов». Здесь переплетаются две стихии. Одна — вольная, счастливая, настоящий рай для ребят: море, скалы, дружелюбные ученые из научного центра и миролюбивые дельфины, абсолютная безопасность, атмосфера, напоминающая НИИЧАВО из повести «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких, — радостная, творческая, созидательная, не терпящая непрофессионализма. Другая стихия — таинственная и опасная, связанная с джунглями на другой стороне острова, где два года назад пропал талантливый инженер-электронщик Игорь, сын пожилых сотрудников института. В этих джунглях много тайн: загадочные зверьки-невидимки — шуршуны, легенды о таинственном народе, прячущемся от цивилизации... Трое ребят азартно бросаются разгадывать все эти тайны. Автор умеет создать волнующую, адреналиновую атмосферу, которая разряжается доброй шуткой, благополучным исходом. Но под мягким уютно-сказочным покровом — серьезные проблемы, заставляющие задуматься. Пропавший инженер Игорь — стремящийся к власти и богатству бессердечный человек, открывший в дебрях острова источник чудовищной энергии и мечтающий начинить этой взрывчаткой дельфинов и невидимых шуршунчиков, чтобы использовать их как оружие. Для своих целей он хладнокровно обманывает доверчивый народ ану- лейцев, действительно обитающий в джунглях острова, и берет в заложники Листика и его друзей.

«Игорь поднял руки, призывая анулейцев к молчанию.

— Дети Дельфина! Слушайте меня, Посланника Дождя и Солнца! Не прошло и семи восходов, как исполнилось то, о чем я говорил вам. От Дождя и Солнца я узнал, что к нам приедут чужеземцы. Это не просто чужеземцы, это шпионы... м-м-м... лазутчики... ну, то есть они пришли, чтобы выведать тайны вашего народа, вашего мастерства. Да! Они передадут ваши тайны своему народу, который придет и уничтожит мирных анулейцев! Посмотрите же, как бесчеловечны, как вероломны ваши враги, кого послали они!..

Балдахины упали с наших носилок. Я вскочил, Максим тоже. Толпа ахнула.

  • — Да! — крикнул Игорь. — Они прислали детей! Зная, что жизнь ребенка священна у анулейцев, они решили, что вы не обидите этих шпионов! То есть... этих лазутчиков... Дети Дельфина! Дождь и Солнце не оставили нас, они предупредили меня, и я взял лазутчиков в плен. Вам решать, что делать теперь. Идите по домам, обсудите в каждой семье, какой участи достойны те, что отняли энко вашего народа. Завтра мы соберемся здесь и решим, как поступить.
  • — Последнее слово всегда было и будет за Советом Отцов, Посланник Неба.

Это сказал шагнувший из толпы на дорогу высокий бородач. На его рубахе была вышита та же эмблема, что украшала вход в каждый дом: дельфиниха с дельфиненком в треугольнике. Это был Вождь, я узнал его...»

Повесть «Дети дельфинов» несет явные следы влияния Крапивина, чьими книгами Михеева зачитывалась в детстве. Начиная с названия, которое напоминает о фантастической повести «Дети синего фламинго», и заканчивая сложным хронотопом. У Крапивина есть цикл повестей о Великом Кристалле, где он подробно описал придуманную им модель Вселенной, в которой существуют параллельные пространства. У Михеевой все, конечно, по-своему, но отсвет крапивинских традиций, безусловно, есть. «Теория скрытых пространств! Школа относительных координат!» Но прежде всего это повесть о любви, верности, справедливости, о воссоединении любящих людей. В меру мелодраматическая, в меру остросюжетная.

Цикл повестей-сказок Михеевой о шумсах — существах, обитающих на деревьях и опекающих «свое» дерево («Шумсы — хранители деревьев»), можно назвать программным в ее творчестве. В этом цикле отразились многолетние мировоззренческие поиски автора. На первый взгляд, повести о шумсах посвящены экологической проблематике. И действительно, тема защиты природы, бережного отношения к деревьям и вообще к флоре и фауне звучит в них тревожно и требовательно. Но эти повести выходят за рамки и экологической темы, и темы взросления и самоопределения юного существа. В них писательница творит свой собственный литературный миф, используя устойчивые культурные формы и архетипы. В этом цикл о шумсах продолжает традиции сказочных историй о маленьких человечках и антропоморфных существах, живущих по людским обычаям (традиция эта в детской литературе давняя и хорошо разработанная).

Предтечей «Шумсов — хранителей деревьев» можно считать следующие произведения: «Гарантийные человечки» Э. Успенского, повести о Незнайке Н. Носова, о хоббитах Дж.Р. Р. Толкиена, о му- ми-троллях Т. Янссон и др. Так же, как и герои перечисленных книг, шумсы — антропоморфные персонажи. Хотя автор характеризует их так: «Маленькие зверята, которые живут в деревьях», «поросшие шерсткой», — их мышление, образ жизни, социальные институты вполне человеческие. Так же, как и хоббиты, шумсы, несмотря на «шерстистость» и размер, — это образ людей, не испорченных цивилизацией. Смысл их жизни — в заботе о дереве, которое дает им кров и пищу. «Шумсы помогают дереву расти, заботятся о нем. Каждое утро, кроме выходных и праздников, папы-шумсы идут на работу: осматривают свое дерево от корней до макушки, замазывают специальным раствором ранки, прогоняют жуков-короедов, убирают сухие веточки и лишайники... Если у дерева нет своих шумсов, оно чахнет и засыхает»1.

С первых строк заявлена центральная проблема цикла: ответственность разумных существ за окружающий природный мир, вдумчивое, внимательное отношение к природе. Автор предлагает юному читателю «подружиться с каким-нибудь деревом и хорошенько вглядываться в него, рассматривать долго-долго»[5] [6]. И тогда откроется удивительный мир, скрытый от беглого, равнодушного взгляда, — тайный мир жизни дерева и его обитателей, в том числе шумсов.

Шумсы относятся к деревьям как к живым существам, нарекают их именем (дать имя — значит, выделить из множества других, установить личные отношения). «У каждого дерева должно быть имя, ведь они мало чем отличаются от шумсов. Деревья рождаются, растут, взрослеют, стареют, умирают. Они говорят, слушают, они помнят. Может быть, кто-то думает иначе, но я-то знаю, что это так. Знаю, что деревья — такие же, как люди и шумсы»[7].

Если говорить о литературной традиции братского отношения к деревьям, то на память сразу приходит Толкиен с его трепетным отношением к каждому дереву, образы разумных деревьев и онтов — древесных пастухов («Властелин колец»). У них есть имена — Древень, Скоростень и др. Вот и дерево, в котором живет семья главных героев, имеет имя: Аркаша. Сказочно-лирическое в повести сочетается с познавательным. Как бы вскользь упоминая латинское название ясенелистного клена — Acernegilndo, — писательница заинтересовывает юного читателя, побуждая его обратиться к справочной литературе, чтобы узнать, чем американский клен (или, по-другому, ясенелистный) отличается от ясеня. Таким образом, становится очевидным эколого-просветительское значение повестей.

В цикле о шумсах писательница, творчески переосмысливая традиционные культурные формы и архетипы (фантастические существа, незаметные глазу, параллельная, сказочная реальность), создает свой собственный литературный миф. Вот почему повести о шумсах представляют большой интерес с точки зрения мифопоэтики. Каким образом трансформируется в них миф, каковы способы художественного освоения мифа автором, как вводятся и функционируют архаико-мифологические элементы в тексте — на все эти вопросы произведения Михеевой предоставляют широкое поле поиска ответов.

Глубоко и тщательно разработанные художественные образы ее сказочного цикла дают возможность не только распознать мифологемы, которые использует Михеева в своих произведениях, но проанализировать целостную мифопоэтическую модель мира, которую она создает. Мифосознание автора реализуется здесь в определенной системе символов, центральное место в которой занимает архетипический образ Мирового Древа. Он соотносится и с мифологемой Мирового Дерева, объединяющего все сферы бытия (встречается в мифологии практически всех народов, у славян оно растет в Лукоморье на окраине мира или на острове Буяне на камне Алатырь, в скандинавских мифах это вечнозеленое дерево Иггдрасиль и т. д.), и с библейским образом Древа Жизни (в Книге Бытия плоды этого дерева, стоящего посреди райского сада, даруют вечную жизнь).

«Небесное Дерево — самое первое дерево в мире, прародитель всех деревьев, хранитель всех шумсов, основа мира и его опора. В нем объединились все деревья на свете, и на его ветвях можно найти листья дуба и рябины, иголки лиственницы и сосны, шишки кипариса и цветы магнолии. А его кора постоянно меняется! То гладкая и серая, как у бука, то темно-коричневая, с глубокими трещинами, как у карагача; то с мохнатой изнанкой, как у секвойи, то белая с черными подпалинами, как у березы. Когда-то, на заре времен, Небесное Дерево было очень одиноко. Холод и тьма окружали его, и Дерево мечтало хотя бы поговорить с кем-нибудь»1.

Подобно Толкиену в «Сильмариллионе» и Льюису в «Хрониках Нар- нии», Михеева выдвигает собственную космогоническую гипотезу. В общих чертах она перекликается с мифами о сотворении мира, бытующими у разных народов.

В мире шумсов Дерево — творец, демиург, оно создает и океаны, и земную твердь, и все сущее на ней. А замечание о том, что шум- сы — «лучшее создание» Дерева, отсылает к библейской традиции, согласно которой человек — любимое творение Бога. Причем у автора аллюзия на Священное Писание тактична, звучит с мягким юмором и теплотой.

«Не было ничего и никого, одна пустота. И что было делать Дереву? Только дремать и видеть сны. Но ведь это было волшебное Дерево!

А потому все, что оно видело во сне, тут же распускалось на его ветках. Так появились земля и леса, реки и моря, поля, облака, красивые цветы и вкусные пирожные... А однажды Небесному Дереву приснились зверята, которые селились в деревьях, чтобы хранить их, оберегать и о них заботиться. Ох и наделали эти зверята шуму, когда проросли из весенней нежной дремоты Небесного Дерева! Дерево назвало их шумсами и решило, что это — его лучшие создания»1.

Подобно тому как во всех монотеистических религиях человек духовно связан со своим Создателем, так и шумсы неотделимы от своего дерева. Главные герои цикла остаются со своим деревом до самого конца, до того момента, когда его срубают. Гибель дерева воспринимается ими как эсхатологическая катастрофа.

Смерть дерева, мотив срубания характерен для мифологии разных народов. Часто встречается он в славянском фольклоре. В колядках дерево срубают, чтобы мостить дорогу для Овсеня (Нового года) и даже для самого Христа. Таким образом, гибель дерева становится продолжением жизни для тех, кто жил под его сенью. Для шумсов это печальное, но светлое прощание со старой жизнью и начало новой.

А сам эпизод смерти дерева — поэтичный и щемящий. В этом эпизоде вся жизнь, от рождения до смерти. История дерева с человеческим именем Аркаша — это история каждого из нас, от момента, когда мы были еще «крохотным семечком», до той черты, за которой мы увидим Бога. Читая это, юный читатель поймет, может быть, впервые, что все сущее в мире «наделено душой живой», что надо жалеть и беречь друг друга и окружающий мир, ведь все обречено страданиям и смерти.

«Когда бензопила вонзила свои зубы в ствол Аркаши, ему вдруг вспомнилось, как он был семечком, совсем крохотным и легким. Как его несло в потоках воздуха и опустило на землю, присыпало шуршащими, ломкими листьями, и как лили дожди, проталкивая семечко все глубже в землю, а потом снег лег на опавшие листья, они сопрели и стали теплыми, тяжелыми. Семечко дремало, грезило, а потом ему стало жарко и захотелось потянуться, вытянуться, оно толкнулось, выпрямилось, и вот над землей и прелыми листьями показался росток. <...> Аркаша рос и креп, набирался сил, предчувствуя лето, как вдруг его и еще нескольких его приятелей выкопали из земли, замотали корни в душный мешок и куда-то понесли. <...> Их принесли сюда, на эту землю, она была хорошая, мягкая, сочная. Какая-то женщина в резиновых сапогах командовала, как и что делать. И вот мальчишеские руки вытащили Аркашу из душного мешка, опустили в яму, полили и присыпали землей. Он еще долго помнил потом на своей коре мозолистые руки мальчишки. Иногда мальчишка приходил к Аркаше, хлопал по стволу, и дерево улыбалось, как умеют улыбаться только деревья. Он хлопал его по стволу, даже когда стал совсем взрослым, а потом и старым. А теперь визжала пила. Аркаша успел подумать, что здесь, в этом Парке он прожил хорошую жизнь. Ведь не каждому так повезет с шумсами, как повезло ему, и что они будут делать теперь, когда его не станет? А потом он почувствовал, как Небесное Дерево протянуло ему свои ветки и зашептало что-то ласковое. Как качнулось небо в сетке тонких веток соседних деревьев, как загудела земля. Аркаша наклонился, он успел вспомнить разноцветную Кабадю и мысленно пожелать ей всяческой удачи. И там, где был его ствол, осталось только небо»1.

Еще один архетипический образ, переосмысленный писательницей, — это образ Книги, в которой записаны судьбы мира. «Все, что случается в жизни, когда-нибудь станет песней. Все песни записаны в Ёкки-Токки, волшебной книге шумсов. Книга отпечатана на обратной стороне коры Небесного Дерева. Но учителя знают ее наизусть и рассказывают на уроках в ПЧиМУ (школа шумсов. — Прим. авт.)»[8] [9].

На вопрос, как связано название чудесной книги шумсов с портативным переговорным устройством «Уоки-токи», писательница ответила, что название придумалось случайно. О существовании «Уоки-токи» в момент написания книги она даже не слышала. «Я узнала про такую штуку уже гораздо позже. Сначала думала переделать, но потом решила оставить, потому что... ну, очень нравится это слово! Так что можно придумывать любые отсылки»[10].

Автор наделяет шумсов не только своей историей, но и фольклором. Получается довольно удачная стилизация под народные колыбельные.

Шумсы уснули на ветках,

Положив под голову звезды,

Качает ветвями ночь,

Шумсам тихо шепчет Зеленые сказки, четыре песни,

Баюкает их, укрывает Приятной прохладой темной.

Спи, мой шумсенок чудесный,

Ласковый и пушистый,

Пусть хранит тебя Небесное Дерево,

С листьями из звезд![11]

Подобно древнерусским апокрифическим текстам, где дерево с золотыми ветвями олицетворяло идеальное государство, в произведениях Михеевой общество шумсов, обитающее на деревьях, воплощает идею о гармоничном, справедливом общественном устройстве. И хотя и там случаются социальные конфликты (разделение на своих и чужих) — они успешно гасятся.

Рисуя один такой конфликт — создание детьми тайного общества, расколовшего дружный социум и едва не приведшего к войне, автор касается актуальной проблемы угрозы сектантства и межнациональных конфликтов. Показаны механизмы создания секты, роль харизматич- ного лидера (шумс-подросток по имени Орех манипулирует детьми), формирование чувства собственной исключительности и посвященности, враждебности ко всем «иным». Писательница говорит о причинах вовлеченности детей в тоталитарные сообщества: это свойственный детям поиск «своих», потребность в принадлежности (одна из базовых потребностей личности), идентификации, при неблагоприятном развитии событий перерастающая в сознание исключительности и конфликт с окружающими.

«Утром он проснулся с ощущением своей ореховости, прочной и непоколебимой... За завтраком Орешек посматривал на домашних чуть свысока, еще бы! Что у них в жизни есть? Тихие мелкие радости вроде крикале по большим праздникам и прогулок на закате, а у него... у него есть общество! Его тайное общество — ореховое! И никому-ни- кому туда хода нет, и это такой секрет, такой секрет...»1

Пародийно изображены сектантские собрания, пустые по содержанию, но преследующие цель благодаря бессмысленным монотонным занятиям, ритуальному пению подчинить сознание неофитов. Члены «орехового общества» обсуждают свойства орехов, поют «ореховые песни»... В ответ другие шумсята создают свои общества, и начинается противостояние, едва не закончившееся побоищем. Так в детской книжке поднимается серьезная проблема возникновения тоталитарных режимов, национальных конфликтов и войн.

«Все будто с ума посходили. Кидаются друг в друга комьями грязи, распевают свои дурацкие гимны, где прославляют только себя и твердят, что они единственные имеют право организовывать тайные общества, а все остальные — просто дураки и должны слушаться их во всем»[12] [13].

«— Но это же черт знает что такое! — хлопнул по столу свернутой в трубу газетой папа Орро, — я не желаю, чтобы у нас были расовые... тьфу ты! Именные-назывные-цветовые предрассудки, разногласия и...

— Это не разногласия, дорогой, это война, — вздохнула мама Люся»[14].

И только у их маленькой дочки Черешенки находится смелость, чтобы перед лицом двух армий шумсят, готовых кинуться в драку, высказать главное: «Шумсов нельзя делить! Мы разные, но мы все одинаковые...»[15]

В сказочной повести здравый смысл побеждает, в жизни так бывает, увы, не всегда. Но произведение Тамары Михеевой показывает юному читателю механизм возникновения конфликтов и учит вовремя распознавать опасные тенденции в отношениях между людьми.

Мир шумсов разработан в деталях. Тактично и с теплотой описано, как появляются шумсы на свет: они прорастают на ветвях главного Древа и выбирают себе родителей. Сказочные зверьки демонстрируют человеческую модель жизни. Социальные связи, быт, общественные институты — все у шумсов, как у людей, но со специфическими нюансами. Например, с юмором и изобретательностью автор придумывает рецепты блюд шумсов: листопадные булочки или крикале — печенье из утренней росы, цветочной пыльцы и листьев, сосновой смолы. В центре повествования многодетная семья: мама Люся, папа Орро и пятеро детей. Мама ведет хозяйство, папа работает: штопает осенние листья и др. Дети ходят в школу ПЧиМУ — от слова «почему» — любимого детского вопроса (а вообще аббревиатура расшифровывается как «Пристанище Чудес и Мечтательных Учеников»). Главная героиня Кабадя (по человеческим меркам ей около десяти лет), активная, творческая, любознательная, постигает мир, без спросу покидая родное дерево и совершая вылазки в большой мир людей. Все как у человеческих детей.

В истории о шумсах отразились педагогические взгляды писательницы — мамы четверых детей. Если одна из героинь, тетя Шишечка, ограничивает свободу своих детей из страха за них, то другая, Люся, позволяет своим чадам в пределах разумного исследовать мир, поощряет их исследовательскую деятельность, демонстрируя родительскую мудрость и дальновидность. «Приятно, когда дети смелые и добрые», — считают родители Кабади, и она вырастает именно такой. В цикле о шумсах красочно описаны возрастные особенности дошкольников и младших школьников. Поведение героев, мотивировки их поступков убедительны.

В повестях много теплого юмора, комических ситуаций, они динамичны, полны приключений, что делает их привлекательными для чтения детей 6—10 лет. Особо стоит отметить язык произведений, богатый олицетворениями, метафорами, сравнениями: «Дожди распускались, как цветы», «Листопады только отшумели, а тяжелые осенние дожди еще не начали распускаться. Небо то и дело спотыкалось о верхушки деревьев и тяжело вздыхало».

Неторопливая задушевность описаний напоминает «Муми-троллей» Янссон. «Осенью жизнь замедляется, становится тихой, будто заворачивается в плюшевое одеяло. Хочется спрятаться в теплый домик, смотреть в окно на непогоду, думать медленные мысли. Осенью все шумсы начинают готовиться к зиме. Они перетряхивают подушки, наполняют их новыми шуршащими листьями, выбирая самые красивые, разноцветные, чтобы зимние сны были яркими и интересными, ведь зимой так приятно поваляться в постели подольше! Мамы вяжут детям теплые шарфы из заготовленного с лета тополиного пуха. А еще шапки, варежки и плащи. Папы и Дремы достают из сундуков сухой мох, чтобы утеплить в доме стены, расстилают разноцветные половички на полу и вешают на окна теплые занавески ярко-желтого, солнечного цвета»1.

В целом же сказочный цикл о шумсах отличается оригинальностью и глубиной. Мифологические образы, подробная разработка собственного варианта сюжета о сотворении мира, наделение сказочных персонажей собственным фольклором — все это позволяет говорить о поэтическом космосе сказочных повестей Михеевой. А также об особом типе мышления писательницы — мифопоэтическом, или мифомышлении. Для мифомышления характерно художественное освоение природных явлений и стихий (огонь, вода, воздух), которые связаны с образами рождения и смерти. Все это можно наблюдать на пространстве произведений Михеевой. Поскольку писательница обладает ярко выраженным мифопоэтическим сознанием, в ее произведении эти образы вырастают до уровня мифологем.

Все, о чем пишет автор, кровно и горячо связано с реальной жизнью, но особое, приподнято-романтическое и в то же время экзистенциальное восприятие действительности, чуткость и интуиция позволяют ей создавать мифопоэтическую модель мира. Этому служит продуманная система мифологем и бинарных оппозиций. Это пространственные оппозиции «верх — низ», «небо — земля»: вершина дерева, где обитают шумсы, символ безопасности и стабильности, устремленности дерева в небеса; и земля, символ опасности, непредсказуемости и в то же время манящее загадками и открытиями. Социально-культурные оппозиции «свой — чужой», «жизнь — смерть»: дерево — символ жизни, его гибель воспринимается шумсами апокалиптически, как крушение всей прежней жизни.

А звучащие в финале слова старой мудрой Непахи — это призыв к читателю задуматься о хрупкости нашего мира и кровной связи человека с природой, без которой он не сможет существовать. «Им больше не нужны деревья и сказки. Им нужны только машины и асфальт! <...> Люди поглощают кислород, который делают деревья, деревья поглощают углекислый газ, который делают люди! Они связаны друг с другом гораздо сильнее, чем могут себе вообразить! Но кому это интересно? У них ведь есть машины! Люди стали высокомерными и глупыми! Скоро они вырубят все деревья и вымрут сами, как динозавры! Так им и надо!»1

Но пока есть такие писатели, как Тамара Михеева, в каждой своей книге защищающей жизнь на земле, есть надежда, что новое поколение будет более мудрым и милосердным.

  • [1] Рудашевский Е. Меня интересует тема осмысления окружающего мира : интервью // Библиогид : сайт. URL: http://bibliogid.ru/novye-knigi/2215-evgenij-rudashevskij-menya-interesuet-tema-osmysleniya-okruzhayushchego-mira.
  • [2] Рудашевский Е. Да будет всякое существо избавлено от страданий : интервью //Читаем вместе : сайт. URL: http://chitaem-vmeste.ru/reviews/articles/evgenij-rudashevskij-da-budet-vsyakoe-sushhestvo-izbavleno-ot-stradanij.
  • [3] Рудашевский Е. Ворон. М., 2017. С. 165.
  • [4] Рудашевский Е. Ворон. С. 162.
  • [5] Михеева Т Шумсы — хранители деревьев. СПб., 2016. С. 5.
  • [6] Там же. С. 6.
  • [7] Там же. С. 38.
  • [8] Михеева Т Шумсы — хранители деревьев. С. 124—126.
  • [9] Там же. С. 37.
  • [10] Михеева Т Письмо Н. Богатыревой от 29.11.2018 г. // Из личного архива Н. Богатыревой.
  • [11] Михеева Т Шумсы — хранители деревьев. С. 37.
  • [12] Михеева Т. Шумсы — хранители деревьев. С. 61—62.
  • [13] Там же. С. 73.
  • [14] Там же. С. 72.
  • [15] Там же. С. 77.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>