Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Эпоха Румянцева

Во главе этого нового движения по изучению и изданию материалов русской литературы и стал известный покровитель просвещения, граф Н. П. Румянцев, основатель Румянцевского музея. Румянцев занимает высокое положение в русском обществе, в русской бюрократии: он — канцлер, представитель министерства иностранных дел и в то же время один из влиятельнейших вельмож в России, человек, обладающий громадными средствами, унаследованными от знаменитого Румянцева-Задунайского, екатерининского полководца. Эти-то средства он тратит на изучение древнерусской литературы и древнерусской истории. Пользуясь своим положением канцлера, он ведет оживленные сношения с заграничными учеными, через них достает заграничные материалы, которые ему интересны для его целей; так, например, он заводит сношения с Римской курией, с Ватиканом, ему открывается доступ в папскую библиотеку, где он достает материалы по русской истории. Но Румянцев этим не ограничивается: на свои средства он снаряжает внутри России ряд археографических экспедиций с большими, широкими полномочиями, приглашает к себе на службу способных и интересующихся стариной людей, вырабатывает с ними план действий; они путешествуют по России, разыскивая рукописи и другие документы, которые, по большей части, хранились в разных монастырях, в монастырских подвалах, архивах и т. д. Некоторые из этих материалов Румянцев покупает; что нельзя было приобрести, то члены его экспедиции списывают на местах, делают выборки и выписки из этих документов, потом все это привозится в Петербург в библиотеку графа, отчасти в Москву, и сдается в Архив иностранных дел. Эти документы здесь сортируются и подготавливаются к изданию.

Конечно, для того, чтобы выполнить это громадное дело, мало было инициативы только самого Румянцева, тем более что Румянцев не был человеком, специально подготовленным для подобного рода деятельности, то есть к занятию старыми рукописями, старыми текстами, сверх того имел и служебные дела. Тогда таких подготовленных людей среди знати вообще было мало. И сам Румянцев получил типичное западноевропейское образование и только впоследствии, как любитель, понявший потребность времени, обратился к изучению русской старины; но в данном случае важно то, что Румянцев обладал большим умением находить подходящих людей, не говоря уже о том, что он обладал неослабной энергией и громадными материальными средствами; поэтому вокруг Румянцева, благодаря его подбору, группируется ряд сотрудников, которые осуществляют энергично то, что находил нужным сделать Румянцев: они исполняют его планы, но он дает им полную свободу в выполнении работы, как они сами находят нужным это делать, полагаясь на их способности, уважение к науке. Таким образом, около Румянцева образуется нечто вроде ученой академии, которая ставит своей специальной целью изучение и издание старых памятников, касающихся прошлого России. Это прошлое для кружка Румянцева не ограничивается лишь древнейшим временем: собиратели старины не пренебрегают и памятниками XVII и XVIII вв., как это видно из состава Румянцевской библиотеки.

Говоря о старших румянцевских сотрудниках, которые положили начало научному изучению древнерусской литературы, конечно, всех их перечислять нет надобности в общем очерке; достаточно назвать из них только тех, с которыми нам придется особенно часто иметь дело впоследствии, и труды которых для нас, изучающих историю литературы, не утратили до сих пор своего значения. На первом месте нужно поставить Евгения Болховитинова, который был сначала преподавателем в Воронежской семинарии, затем архиереем последовательно в Новгороде, Вологде, Калуге, наконец, митрополитом в Киеве. По возрасту он был представителем предыдущего поколения, но не тех собирателей «куриозов», каким, например, был Мусин-Пушкин и другие, а уже серьезным исследователем. Положение его как исследователя древних памятников было очень благоприятное: он был в Новгороде, в одном из старых русских городов, где сосредоточены были издавна и до настоящего времени отчасти уцелели богатые материалы для изучения прошлого, в виде древних церквей с богатыми ризницами, собраниями при них и в монастырях рукописных библиотек. Вся та старина, которая лежала в этих монастырях, и с которой местные жители, духовенство обращались с пренебрежением, обратила на себя его внимание, и он занялся ее разбором. Конечно, при известном желании и интересе к делу, можно было найти много, а у Евгения было то и другое. Мы и видим, что Евгений занимается так же, как и любой румянцевский «археограф», описанием, приведением в известность этих материалов. То же самое он продолжает, когда переходит в другой крупный исторический центр — в Киев. Результатом этого собирания является ряд его работ, чисто историко-литературных и исторических; так, он пишет «Исторические разговоры о древностях Новгорода», основываясь на документах, которые ему удалось найти здесь же, привлекая, конечно, и другие материалы; пишет историю старого Киева, отдельные исторические монографии, ведет ученую переписку с Румянцевым. Наряду с этим он работает в том направлении, которое раньше характеризовалось деятельностью Новикова. Он собирает материалы для истории русской литературы и издает сначала «Словарь русских писателей духовного чина», имея в виду то, что русская литература в древнее время культивировалась главным образом лицами духовного звания. Материал оказывается настолько велик (он извлекается не только из печатных материалов, накопившихся к первым десятилетиям XIX в., но и из целого ряда рукописей, которые впервые стали доступны Евгению), что получается уже солидный двухтомный словарь, вместо небольшой книжечки Новикова, притом обнимающей и светскую, и духовную литературу. Об этих писателях и Евгением также даются краткие сведения, то есть приводятся биография их и перечень их трудов, а также указывается, что из этих трудов издано и что подлежит изданию, где найти неизданные их труды; затем, если встречаются спорные вопросы о деятельности писателя, излагаются и сами эти вопросы в освещении составителя. Таким образом, этот «Словарь духовных писателей» имеет значение не только справочной книги: он является отправной точкой для исследователей последующего времени во многих случаях. Для нашего времени «Словарь» Евгения уже значительно утерял свое руководящее значение, заменяясь иными, более богатыми; но все-таки довольно часто и до сих пор к нему приходится исследователю обращаться за справками, и, как основанный на первоисточниках, до сих пор он остается во многих случаях незаменимым; без него часто нельзя обойтись, особенно изучающим древнерусскую литературу. Параллельно с этим словарем Евгений составляет и другой словарь (который после его смерти был издан Погодиным). Это такой же словарь, но писателей светских, два тома; построен по такому же плану и доходит в хронологическом отношении до конца второй половины XVIII столетия. Таким образом, митрополит Евгений делает уже серьезную библиографическую попытку уяснить, что такое представляет собой древнерусская литература. Конечно, такой прием точного представления о ходе развития литературы дать не мог, так как он содержит в себе преимущественно материал, часто впервые найденный собирателем, и лишь отчасти разработку его, но когда эти словари были закончены, мы получили возможность, хотя в крупнейших внешних чертах, представить себе, чем была русская литература древняя и чем была русская литература в средний период, то есть до начала XVIII в.; и тогда оказалось, что эта литература по объему гораздо значительнее, по составу гораздо сложнее и разнообразнее, нежели о ней думали современники Евгения, представлявшие нашу древнюю литературу лишь как церковно-духовную почти без исключений, как наивную, преимущественно переводную, не оригинальную. В числе писателей оказались такие, о которых до сих пор не знали ничего, деятельность их была настолько разнообразна, что представлять себе русскую литературу как сплошную церковную стало теперь едва ли возможно. Оказалось, что вопреки установившемуся мнению о каком-то русском застое в жизни, о застое в древнерусской литературе говорить нельзя. Указывают обыкновенно на то, что русская литература не самостоятельна, что она не имеет под собой своей собственной почвы, что она занималась только усвоением, перенесением к себе результатов чужих трудов, главным образом греко-византийских, затем западноевропейских, средневековых; правда, по нашему современному представлению, в древнейшей русской литературе преобладает элемент заимствования и подражания, но опять-таки нельзя не заметить, что уже в древнейший период русской литературы мы имели и оригинальные, не заимствованные произведения, видим самодеятельность, представленную рядом писателей, притом талантливых, которые и нашли себе место в «Словаре» Евгения. Таким образом, труд первого же из румянцевских сотрудников, Евгения, показал, что литература еще долго должна быть изучаема, и что она действительно представляет предмет, достойный изучения, и предмет довольно сложный. Впервые со времени трудов Евгения, хотя и не в полном объеме, перед нами предстала древнерусская литература как крупная страница культурного прошлого.

Но Евгений не является непосредственным сотрудником Румянцева, членом той археографической школы, которая работала под руководством и на средства Румянцева, а только ставшим близким к нему человеком, как шедший по той же дороге интереса к прошлому. Сохранилась очень любопытная переписка между ним и Румянцевым, которая в настоящее время напечатана[1] и дает обильный материал для исследователя древней литературы, весьма поучительна, так как показывает наглядно тот путь, каким шла русская наука в выработке методов, в постепенном завоевании новых и новых данных.

Рядом с Евгением работают уже настоящие археографы школы Румянцева. Из них на первом месте нужно назвать А. X. Востокова (1781—1864). Немец по происхождению, фон Остенек, он превратился в А. X. Востокова, сначала был поэтом средней руки, переводчиком, но вскоре был замечен Румянцевым, который приблизил его к себе, пристроил к своей библиотеке, заставил изучать собранные в ней рукописи, и Востоков пошел по новому пути. О нем мы теперь имеем представление, как об одном из старейших и крупнейших представителей славянского языковедения, видном исследователе славяно-русской письменности. В высшей степени поучительно проследить тот путь, какой прошел Востоков. Как видно из сказанного выше, он совершенно не готовился к этой деятельности, а между тем теперь, имея под руками богатый материал, собранный и обработанный Востоковым, мы располагаем большими научными богатствами. Востоков как чиновник Румянцева, получивший поручение изучать и описывать этот материал, пытливый Востоков сам начинает учиться на этом материале по мере того, как он его описывает. Описание рукописного собрания Румянцевского музея вышло в 1842 г.: это громадный том, где даны подробные сведения о четырехстах с лишком рукописях собрания графа Румянцева (теперь Румянцевского музея в Москве). Этот том был плодом целых 18 лет работы Востокова. Разумеется, эти 18 лет не ушли исключительно на то, чтобы написать только каталог рукописей, собранных Румянцевым. Несомненно, что в течение этих 18 лет Востоков многому и многому в этих рукописях научился. Действительно, результаты этого изучения перед нами. Востоковское описание рукописей считается не только образцовым библиографическим трудом, но вместе с тем является одной из лучших ученых книг для истории литературы, а именно: Востоков уже применял к описанию этих рукописей все те научные методы, которые и в настоящее время считаются обязательными при изучении литературных памятников старого времени. Таким образом, в книге Востокова мы получили руководство для изучения или, лучше сказать, своего рода методологию для изучения, обращения с памятниками древней литературы. Подробно на этом труде Востокова останавливаться нет надобности; достаточно указать только одно: в пятидесятых годах книга Востокова, вместе с другими мелкими его работами по описанию рукописей, подверглась переработке, сокращению со стороны известного ученого историка литературы А. Н. Пыпина. Пыпин извлек из трудов Востокова те теоретические положения, те взгляды и приемы, которые были впервые у нас применены Востоковым в его описаниях рукописей, и получился превосходный учебник, с одной стороны, палеографии (то есть учения о древней письменности), с другой стороны, получился образцовый учебник библиографического характера.

Но этим трудом Востоков не ограничился: он издал (в 1843 г.) древнейший памятник русской письменности, а именно — знаменитое Остромирово Евангелие, которое написано в 1055—1056 гг. (для посадника Остромира, по всей вероятности, в Киеве) и представляет древнейший старославянский текст Евангелия, исполненный русским писцом, который старался внимательно копировать свой оригинал восточно-болгарского происхождения. Несомненно, что уже в XI столетии была разница между русским и болгарским языками, особенно в фонетике. Отдельные начертания и их группы (напр., л, а, тръ, тлъ и т. п.) произносились иначе на болгарском, нежели на русском языке. Таким образом, Востоков, взявшись за издание «Остромирова Евангелия», должен был иметь дело не только с русским языком, но и с языком болгарским или, правильнее, старославянским. Результатом этого и было научное издание Остромирова Евангелия, текста XI в. Востоков издал его не только буква в букву, но и приложил греческий текст для того, чтобы видеть, как переводили этот текст св. Кирилл и Мефодий. Затем он дал полный словарь к Евангелию, указал таким образом на состав лексического строя славянского языка сравнительно с русским; затем он дал первую научную грамматику старославянского языка, представленного в древнейших тогда известных памятниках XI в. славянской письменности, причем ему впервые пришлось столкнуться с вопросом: в каком отношении находится старославянский язык, на котором написано «Остромирово Евангелие», к языку того писца, который переписывал это Евангелие. Следовательно, ему пришлось дать начатки изучения старославянского языка. Востоков, в силу этих обстоятельств, должен был положить начало и исторической грамматике русского языка. Кроме того, как опытный человек в обращении с рукописями, он дает и образцовое палеографическое описание рукописи.

Но и этим дело не ограничилось в деле работы по «Остромирову Евангелию». Востоков желал определить место и время Остромирова Евангелия в ряду других памятников на других языках, поэтому должен был прийти к мысли о соотношении между славянским и русским языками. Иначе сказать, Востоков делает то, что одновременно с ним на Западе делают славянские ученые — Добровский, Копитар, Шафарик. Он старается разработать старославянскую грамматику на почве изучения старославянского языка, пользуется уже сравнительным методом. Образчик первого применения этого сравнительного метода у Востокова оказался чрезвычайно удачным в его «Рассуждении о славянском языке». Он привел его к одному из крупнейших открытий в области старославянского языка. Известно, что в «Остромировом Евангелии» встречаются особые начертания, позднее уже исчезающие в русских и сербских рукописях, так называемые юсы [их два: большой — ж (ж) и малый — а (мО]. Западноевропейские слависты Добровский, Копитар и другие долго задумывались над тем, какие звуки означают эти начертания. Обращались обыкновенно к русскому языку, в котором одно начертание а произносилось, как «я» или «а» (например: жатва, в древнерусском: жятва — ст.-сл. жатва, масо — мясо), другое — ж, как «у» — «ю» (джбъ — дуб, твор1ж — творю). Востоков, изучая в связи с «Остромировым Евангелием» (где есть оба юса) сравнительную фонетику старославянского языка, пришел к выводу, что когда-то эти звуки имели иное значение, иное произношение, нежели в русском, где они при наличии начертаний у, ю, я, а являются как бы лишними. Путем сопоставления, путем параллельного изучения русского и старославянского языков с языком польским и другими, Востоков приходит к выводу, что эти начертания в русском языке действительно произносятся, как «а» и «я» или как «у» и «ю», но в старославянском языке они имели носовое произношение — on, еп, подобно польским а и е (хотя и в ином соответствии между собой). Это было, несомненно, большое открытие, потому что значительно изменяло наше представление о фонетике славянских языков, ее истории, взаимном отношении славянских языков между собой и к другим родственным. Востоков в то же время, в связи с исследованием судеб старославянского языка, поставил чрезвычайно важный вопрос о происхождении, родине старославянского языка. Как известно, древнейшие наши памятники идут от оригиналов на славянском языке, теперь уже не существующем в виде живого языка. Спрашивается, какому народу принадлежал тот язык, на котором писалось по-старославянски? Востоков высказал взгляд, который долгое время оспаривался, но в наше время опять восторжествовал: он указал, что старославянский язык есть одно из наречий староболгарского языка. До него и после него одни считали этот язык сербским, другие словенским. Теперь новейшие исследования науки подтвердили эти выводы Востокова. Таким образом, видно, что Востоков, работая с Румянцевым, ставил себе самые крупные общие вопросы, которые необходимы для правильного научного изучения истории русской литературы, истории языка, и удачно их вел к решению.

Но на этом не кончилась деятельность Востокова. Последний крупный труд Востокова — «Церковно-славянский словарь» (1861 г.). Если мы теперь, имея некоторую подготовку в истории старославянского языка и древнерусского, возьмем какой-нибудь текст этого древнего языка и захотим его изучать, мы все же встретим целый ряд затруднений, найдя в таком тексте непонятные или малопонятные слова. Это указывает на то, как старорусский язык и язык старославянский, церковнославянский, бывший в течение целого ряда веков нашим литературным языком, далеко отошел от нашего живого современного языка. Такие затруднения испытываем мы, люди, получающие в школах известные указания, как обращаться с этим языком, мы, которые постоянно имеем дело со славянским текстом в церкви. Но, конечно, еще труднее было справиться со старым текстом образованным людям, которые в начале XIX в. получали воспитание, слишком отличное от нашего. Это были люди, часто знавшие французский язык лучше, нежели русский, и, конечно, не знавшие вовсе языка старого, люди, которые привыкли даже думать по-французски, для которых старая Россия была чем-то чужим. Современная или даже старая Европа для этих людей была ближе, чем старая Россия; и, конечно, для них изучение древней русской литературы было много труднее, нежели нам. Одним из существенных затруднений при этом является именно точное понимание того языка, на котором были написаны древние памятники русской литературы: необходим был словарь. Такой словарь и является в свет на основании изданных и неизданных памятников, научно исследованных в связи с историей языка: им был «Словарь» Востокова. В этом словаре Востокова, как во всяком словаре, дается объяснение тех или других форм, тех или других слов, дается перевод на языки латинский, греческий и русский. Это обычный план словаря; но, кроме того, Востоков указывает те памятники, в которых эти слова встречаются. Таким образом, он дает слова и оправдательные документы, на основании которых он установил то или другое значение данного слова; прием уже чисто научный, который до нашего времени остается в силе. Значение словаря Востокова очень ясно. Кроме этого словаря, есть словарь венского ученого Миклошича, изданный в шестидесятых годах (немного позднее Востоковского), затем есть словарь древнерусского языка Срезневского (недавно только законченный); оба эти словаря стоят в зависимости от «Словаря» Востокова, положившего начало научным словарям славянского и русского языков. «Словарь» Востокова и до сих пор является чуть не настольной книгой словесника. Таким образом, от Востокова осталась целая серия работ, которые до сих пор являются фундаментальными, образцовыми.

Несомненно, Востоков был крупнейшим представителем школы Румянцева и, кроме того, крупнейшим представителем начальной эпохи научного изучения русской литературы. Но нельзя отрицать заслуг и других товарищей Востокова, сотрудников Румянцева. Из числа их нужно вспомнить по крайней мере некоторых. На первом месте из этой «меньшей братии» нужно назвать К. Ф. Калайдовича. Он — в значительной степени ученик Востокова, начал свою работу в Румянцевской библиотеке уже тогда, когда Востоков довольно определенно выходил на свой путь. Поэтому естественно, что Калайдович отразил на себе приемы Востокова и при помощи этих приемов вел разработку памятников древней литературы. Кроме того, Калайдович был одним из тех лиц, которые ездили в археографической экспедиции по поручению Румянцева. Из Калайдовича выработался образцовый типичный исследователь литературы и, пожалуй, даже скорее, типичный научный издатель памятников древней литературы и вместе с тем, если можно так выразиться, типичный для того времени «открыватель» новых памятников (что понятно для того времени, когда дело разработки материалов только начиналось). С именем Калайдовича мы неразрывно связываем ряд изданий, которые были произведены на средства Румянцева. Все эти издания отличаются роскошью не только по внешности, но и по широте замысла. Издания эти до настоящего времени в значительной степени сохраняют свою ценность. Одной из первых работ Калайдовича было издание «Древнероссийских стихотворений Кирши Данилова» (1818 г.). Кирша Данилов был и раньше известен русским ученым, русским любителям народной поэзии, но при иных обстоятельствах. Приблизительно в половине XVIII в. один из Демидовых, известных промышленников на востоке России и богачей, составил сборник старых русских простонародных песен, того, что мы теперь называем «старинами», «былинами», «духовными стихами» — рукопись с нотами, под которыми записаны эти песни. Вещь «куриозная» — в глазах любителя XVIII в. и начала XIX, эти песни принадлежали народной массе, к которой свысока относились люди XVHI в.; это был записанный образчик «подлой» литературы. Тогда же этот сборник стал известен императрице Екатерине, но его не оценили; позднее он переходил из рук в руки. Один из владельцев этого сборника, именно московский почт- директор Ключарев, решился доставить удовольствие публике, издав этот «куриозный» памятник, тем более, что на это теперь, в начале XIX в., была мода. Он поручает одному из своих чиновников Якубовичу приготовить этот сборник к изданию; они вместе выбрали из него то, что было прилично, по их мнению, для публики, не оскорбляло ее вкуса. В предисловии они указывают, что решаются издать такого рода стихотворения, находя в них наивную поэзию наших поселян (которыми, правда, с идиллической точки зрения уже начинают свысока, снисходительно интересоваться образованные люди). Но при такой точке зрения, при боязни оскорбить так или иначе слух читателей, конечно, выбор был чрезвычайно осторожный и своеобразный с научной точки зрения. Прибегали даже к замене в тексте иными тех слов, которые казались грубыми для читателей и т. д. Румянцев смотрит на дело уже иначе: это для него — старина, достойная изучения. Зная неполноту издания Якубовича (1804 г.), он приобретает эту рукопись и поручает Калайдовичу издать. Но издать ее в целом виде оказалось все-таки невозможным, потому что многие стихотворения в сборнике Кирши по содержанию таковы, что появиться в свет они никогда не смогут; а при тогдашних условиях цензуры и взглядах, еще не отрешившихся вполне от старого воззрения, многое, что мы считаем возможным, печатать было неудобно: пришлось делать опять выпуски; по требованию духовной цензуры пришлось, например, выпустить некоторые духовные стихи, например «Голубиную книгу», не говоря уже о многих циничных стихотворениях. Но все же это издание впервые установило научную точку зрения на наши былины, а именно ту точку зрения, что это песни, исторические по своему происхождению, устно-народные, и что они представляют своеобразный ценный материал для историка, что в устной народной песне, в народном эпосе сохранились такие предания, которые не сохранились в рукописной летописи. Это было совершенно новое воззрение на народную поэзию. На этой точке зрения стоят в значительной степени и современные исследователи русской народной поэзии. Все это было высказано Калайдовичем в предисловии к изданию.

Кроме того, Калайдовичу принадлежит целый ряд других изданий: «Памятники российской словесности XII в.», то есть уже прямо сборник литературных произведений определенного и притом древнего времени. Сюда вошли сочинения Кирилла Туровского, Даниила Заточника, ряд канонических памятников — все это в большинстве случаев было ученой новостью. Наконец, последний труд Калайдовича, который можно упомянуть, — «Иоанн, экзарх Болгарский», совершенно до тех пор неизвестный. Калайдович установил, что это был крупный болгарский писатель X в., живший в блестящую эпоху болгарской литературы при царе Симеоне, дал подробный обзор его сочинений и переводов, напечатал некоторые его произведения. Это было важное открытие, потому что оно не только представляло биографию крупного писателя, но и заставляло обратить внимание на древнейшую болгарскую литературу века царя Симеона, важное значение которой для русской литературы древнейшего времени несомненно, что впоследствии и было доказано.

Нужно назвать еще одного из видных сотрудников Румянцева, именно П. М. Строева. Это также типичный работник школы Румянцева: типичный археограф, занимающийся специально древней письменностью, типичный библиограф, собиратель данных для изучения древней русской литературы; кроме того, он — типичный же издатель румянцевской школы. Строев участвует почти во всех экспедициях, которые посылает Румянцев в разные концы России, составляет ряд описаний памятников, с которыми ему приходится встречаться, подготавливает их издания. Интерес Строева был главным образом библиографический и исторический. После Строева остался громадный материал по истории древнерусской литературы, нечто вроде «Словаря писателей» Евгения Болховитинова. Но в этот словарь вошло то, что не было доступно Евгению: это так называемый «Библиографический словарь» (который в 1882 году был издан Академией наук), представляющий важное дополнение к словарям Евгения. Такого рода дополнения Строева показывали, что само представление о древней литературе после Евгения значительно изменилось: Евгений тесно

зз связывает представление о литературе с именем определенного писателя. Строев — прежде всего с самим произведением, что ближе подходит и к общему характеру нашей письменности, в значительной доле анонимной. Поэтому Строев мог значительно расширить объем нашей древней литературы, не ограничиваясь произведениями, носящими имя автора (как это было у Евгения). В отличие от последнего он еще больше пользуется сырыми библиографическими материалами. Он указывает не только известных писателей, анонимные произведения, но перечисляет и места, где рукописи произведений этих сохранились, отмечает характерные черты этих рукописей и т. д. Другие его работы точно так же преимущественно библиографические: это — ряд описаний рукописей известных собраний (графа Ф. Толстого, И. Н. Царского, Общества истории и древностей и др.). Под влиянием антикварного направления того времени явился ряд собирателей рукописей, которые составляют коллекции, иногда весьма обширные, ценные: эти-то коллекции рукописей и описываются Строевым; описания эти печатаются. Поэтому в настоящее время постоянно приходится обращаться к каталогам Строева: собрания рукописей, описанные Строевым, целы и до настоящего времени и до настоящего времени далеко не изучены, не использованы в науке: их разработка продолжается. Видно с первого взгляда, что каталоги эти составлены опытным человеком и вполне надежны: он точно определяет век, год (если можно) рукописи и точно дает содержание ее, указывает, что из нее издано и что не издано и т. д. Дальнейшие работы Строева преимущественно исторического характера. Так, например, надо назвать составленные им «Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви» (изд. 1877 г.): это перечни архиереев, игуменов монастырей в историческом порядке епархий с точными указаниями времени жизни или упоминания об этих лицах. Все основано на достоверных точных данных, черпавшихся Строевым из всевозможных источников во время его археографических странствований и трудов по библиотекам. Книга Строева весьма полезна и важна как справочник и для историка литературы, например, в таком случае: встречаем во время работы указание, что такая-то интересующая нас рукопись писана при игумене таком-то монастыря такого-то (а года нет); имея в руках «Списки» Строева, точно можно установить, когда она писана. Полезна она и в ином случае: например, в анализируемом памятнике встречаем упоминание о личности, занимавшей то или другое положение в ряду других, а других указаний на время возникновения памятника нет. Это упоминание бывает важно для историка литературы потому, что и оно может определить время происхождения самого памятника. Представим себе, что в какой-нибудь повести упоминается, что то или иное событие было тогда, когда в Ростове, в монастыре Богоявленском был архимандритом Вассиан. Справляемся у Строева и узнаем, что и само произведение по времени не старше половины XVII в. Наконец, Строев издавал и отдельные памятники, преимущественно летописные тексты, которые одинаково важны и для истории политической, и для истории литературы. Так, им издан один из крупнейших летописных сводов, так называемый «Софийский временник». Это русская летопись, написанная в Новгороде, представляющая известные особенности, которые дают возможность разгадать отчасти, чем было наше летописание в древнейшую эпоху русской литературы.

Наконец, следует уже совсем «меньшая братия» румянцевского кружка: из числа этих второстепенных работников нужно назвать А. И. Ермолаева. Ермолаев почти ничего не писал, а был специалистом по изучению графики рукописей, был по преимуществу палеографом, и материалы, собранные Ермолаевым, представляют большой интерес; они необходимы при изучении истории русской древней письменности. Он очень много нового вносит в изучение письма: орнаменты, миниатюры, почерки и т. п. Ермолаев постоянно занимается тем, что снимает точные копии с рукописей, сопоставляет их между собой, извлекает из самих материалов, полухудожественных, полуремеслен- ных, данные, которые необходимы для историка литературы. Можно назвать еще одного из сотрудников Румянцева — К. Тромонина, который делал снимки с водяных знаков бумаги (иначе «филиграней»). Эти водяные знаки — собственно фабричные клейма бумажных фабрик — встречаются на памятниках древнего времени, писанных и печатанных на бумаге, и дают возможность приурочить данный текст к известному времени: зная, к какому времени относится данный водяной знак, мы можем определить время, когда писана рукопись. Задача определения возраста этих водяных знаков и интересовала Тромонина и его предшественника Лаптева: они брали рукопись или точно датированную, или точно относимую к определенному времени, находили водяные знаки, срисовывали их, составляли альбом, где каждый знак был таким образом отнесен к определенному времени; взяв недатированную рукопись и подыскав в альбоме Тромонина знак, который виден в бумаге нашей рукописи, мы таким образом определяем с достаточной точностью время изготовления самой рукописи. Такого рода пособие — одно из необходимых для историка литературы, раз ему приходится обращаться непосредственно к старой бумажной рукописи.

Таким образом, видим, что Румянцевская школа начала серьезно, научно изучать древнерусскую литературу и древнерусскую письменность. Надо сказать, что пока все эти работы носят характер подготовительных: это, главным образом, уяснение, осмысление того материала, который можно получить из древней рукописи, древних памятников вообще. Конечно, это еще не есть история литературы, но несомненно, это уже прочный фундамент, вполне научная выработка методов, от которых можно было отправляться при изучении русской литературы.

  • [1] Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1882 г., кн. I.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>