Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Памятники устной словесности. Славянофилы.

Правда, славянофилы собирают памятники несколько тенденциозно, отдавая предпочтение одному роду их перед другим, но все-таки этот материал охватывает новую область (какова, например, устная словесность), которая до сих пор была сравнительно мало затронута. Является целый ряд лиц — представителей славянофильства, во главе с братьями Киреевскими: Иваном и Петром Васильевичами. Киреевские образуют около себя уже в тридцатых годах XIX столетия целую группу этнографов, которые со всех концов собирают памятники русской устной словесности. По большей части это люди обеспеченные и даже богатые, преимущественно дворяне. Они тратят свои средства на снаряжение своего рода экспедиций для поисков русской народности в недрах самого народа; распространяют путем журналов ряд идей, в которых указывают на великое значение для жизни России знания настоящей русской народности, не затронутой «гнилой» культурой Запада. По их мнению, всякое слово, исходящее из уст народа, есть уже народная мудрость.

Результатом этого является целый ряд изданий памятников народного творчества.

Первая четверть XIX в. в этой области сделала очень немного: это было извлечение на свет случайно попадавшихся отдельных старинных записей, вроде знаменитых песенок Кирши Данилова, собрания Сахарова «Русских песен и сказок» (очень подозрительной ценности). Тридцатые и сороковые годы отмечены появлением целого ряда сборников действительно подлинных памятников устной народной словесности. Центром славянофильства является Москва, где славянофилы группируются около братьев Киреевских и позднее (с пятидесятых годов) около «Общества любителей российской словесности». Во главе этого общества стоят такие люди, как Хомяков, Погодин и другие, горячие сторонники славянофильских теорий или же прямо славянофилы. А. С. Хомяков жертвует большие средства на издание собранных Рыбниковым былин северного Олонецкого края. В то же время и П. И. Якушкин, один из сотрудников Петра Киреевского, с котомкой на спине на его средства ходит по всей России и собирает сказки и народные поверья, песни. Все эти материалы скапливаются в руках Хомякова в помещении «Общества любителей российской словесности». Понемногу Общество переходит и к изданию этих памятников. В шестидесятых годах появляются одно за другим издания Общества, посвященные исключительно этим памятникам устной словесности: так, выходит целых 6 томов «Калек перехожих» под редакцией одного из усердных (впрочем, не особенно толковых) членов Общества — Петра Бессонова. Эта книга содержит в себе религиозные стихи, которые распеваются калеками-нищими, так называемыми «каликами перехожими». Эти шесть выпусков составляют довольно значительный фонд для изучающих русскую народную словесность и в частности для изучающих русские духовные стихи. Почти одновременно с этим выходят песни, собранные П. Киреевским. Он начал это собирание с тридцатых годов и до пятидесятых годов был центром, куда стекались всевозможные материалы по народной словесности. На протяжении шестидесятых годов это издание дает 10 томов, или выпусков. Сюда входят, главным образом, исторические песни, которые, между прочим, охватывают древнейший период русской жизни, как тогда рисовали ее себе славянофилы, т. е. период эпический, мифологический, представленный песнями и былинами; затем идут исторические песни об Иване Грозном и песни, кончая эпохой двенадцатого года. Таким образом, за раз получается громадное систематическое собрание. Вслед за этими изданиями выходит издание былин Олонецкого края П. Н. Рыбникова. За этими изданиями появляются белорусские песни, памятники народной словесности и жизни юго- западной России. Наконец, в это же время выходят болгарские песни, нужные для того, чтобы путем сравнения со славянскими доказать древность нашей народной словесности. Таковы результаты этой эпохи, давшей если не исчерпывающее, то все же громадное количество устной народной легенды, устных народных сказаний, песен, отлившихся в народные устные памятники. Таким образом, борьба западников и славянофилов в результате дала целую новую область в науке: памятники устно-народного творчества.

Понемногу эти памятники начинают изучать и, конечно, прежде всего те лица, которые их собирали, т. е. представители романтической, солярной, мифологической теории в духе братьев Гримм. Во главе наших мифологов, изучающих памятники под этим углом зрения, стоит известный собиратель сказок А. Н. Афанасьев. Он сам собирает народные сказки, но широко пользуется и чужим материалом. Из-под его пера появляется «евангелие» наших мифологов: «Поэтические воззрения славян на природу», громадные три тома. В этом исследовании, как видно и по самому заглавию, автор пожелал представить все поэтическое содержание народной словесности не только русской, но и ближайших родственных ей племен. Он исходит из солярной теории, представителем которой, в наиболее чистом и развитом ее виде, он и является в нашей научной литературе. Он склонен во всем видеть мифологию, ее отзвук, и, пользуясь приведенной раньше формулой романтиков, находит ее. Под это общее понятие он и старается подводить все поэтические элементы, которые он находит в русской народной поэзии: в сказках, былинах, пословицах, поговорках, поверьях, в заговорах, в отдельных эпитетах и т. д. Афанасьев не особенно строго разбирает происхождение этих памятников: для него одинаково ценны и заговоры, которые, в конце концов, оказываются не особенно пригодными, как представляющие переводы, переделки (и довольно поздние иногда) с греческих заклинательных молитв, и сказки бытового характера, и народные поверья и т. д. Везде он видит мифологию, все служит ему материалом для воссоздания устной старинной поэзии и поэтического воззрения русских на природу. Но ему нужно было доказать не только то, что мировоззрение цельно и содержит элементы мифологии, ему нужно было доказать еще и глубокую древность этих элементов. Здесь Афанасьев переходит в славянскую область и область индоевропейскую, впрочем, конечно, не без натяжек, свойственных всем мифологам. Афанасьев постоянно изучает сравнительно, параллельно явления русские и явления славянские, явления индоевропейские с целью доказать глубокую древность и чистоту старых мифологических воззрений русского народа. Вообще, про Афанасьева надо сказать, что это типичный представитель того уклада мысли, который наши славянофилы считали наиболее соответствующим их задачам. Афанасьев не был славянофилом-политиком, он не брался, подобно Хомякову, за переустройство русского общества, не требовал земских соборов, но охотно давал и еще более охотно разрабатывал тот материал, который нужен был для оправдания политических и общественный теорий славянофилам-публицистам. За Афанасьевым следует целый ряд других подобного же рода исследователей, перечислять которых нет надобности в нашем очерке: достаточно того, что сказано об Афанасьеве как самом типичном представителе школы. Остальные представители этого направления только раздвигали рамки материала, дорисовывая картину доисторического быта, но нового в методическом отношении почти ничего не вносили. Нужно только упомянуть о последнем крупном представителе этой мифологической школы. Мифологическая школа прожила у нас довольно долго, дожила почти до нашего времени и имела большое влияние, если не на саму науку, то на ее приложение к жизни, прежде всего в школе: она жива здесь отчасти и до настоящего времени, и теперь в школьных учебниках по теории словесности можно встретить те же воззрения, только уже не так резко и наивно высказанные. Это показывает, что русское общество воспринимало эти теории довольно чутко, а восприняло потому, что они соответствовали романтическим элементам, проникшим в него иным путем и в иных областях жизни; кроме того, построения мифологов, как поэтические, удовлетворяли потребности читателя не только исторической, но и потребности художественного вымысла, фантазии и т. д.

В 1873 г. появляется замечательное последнее собрание, которое связано с эпохой собирания памятников народной словесности у славянофилов — это «Онежские былины» Гильфердинга. А. Ф. Гильфер- динг — славист по образованию, один из первых ученых-славистов в русских университетах с очень широкими планами. Он собирает и памятники историко-литературные, письменные, преимущественно южнославянские, древние (во время своего путешествия на Балканский полуостров), и памятники исторические, главным образом по истории тех же славян, и памятники устного творчества. В Олонецкой губернии, куда он совершает поездку на средства Географического общества, он открывает, как он сам говорит, «Исландию русского эпоса» — последние остатки богатырской песни — и привозит оттуда огромный сборник былин, который вместе со сборниками Киреевского и Рыбникова является отправной точкой исследований по народной словесности в наше время. Но за четыре года до издания «Онежских былин» выходит последняя капитальная работа старой мифологической школы, подведшая, так сказать, итоги всему, что было сделано этой школой, попытавшаяся (хотя и тщетно) прочнее обосновать ее взгляды. Это была вышедшая в 1869 г. книга петербургского профессора Ореста Федоровича Миллера «Илья Муромец и богатырство Киевское».

Но прежде чем говорить о книге Миллера, нужно вернуться несколько назад. Если Миллер в шестидесятых годах находил возможным по былинам написать книгу о русском эпосе в духе славянофильства, то и другая группа представителей общественного движения за время от тридцатых до семидесятых годов должна была кое-что сделать, с чем должен был считаться Миллер. И действительно, мы видим, что Миллер в своей книге не только строит теорию постепенного развития нашего эпоса на древних мифологических основах, но постоянно полемизирует с теми неверующими, с теми непатриотами, которые осмеливаются говорить, что никакого собственно русского эпоса нет, что все это — позднейшие заимствования и вовсе не культурных элементов, а варварских: тюркских, татарских, которые переработаны у нас в позднейшее сравнительно время, которые и составили таким образом так называемый «народный» эпос. Конечно ясно, что Миллеру приходилось считаться с взглядами, выросшими в среде западников, сторонников бенфеевской школы. Западники видели залог будущего нашего развития в сближении с Западом, в усвоении культуры Запада. Представители этого направления очень неохотно занимаются историей древней Руси. Для них история древней русской литературы представляет мало интереса, именно потому, что в ней не видели они достаточно прогрессивных элементов, какие они находили на Западе, а отчасти и потому, что ее очень любили представители славянофилов. Западники говорят, что Россия стала культурной страной с Петра Великого. Славянофилы говорят, что Петр принес России вред, реформы Петра Великого они считают роковой ошибкой в развитии России. Отсюда понятно, что, занимаясь изучением оснований русской культуры, западники в лучшем случае должны были едва интересоваться старорусским прошлым. Во главе направления в области изучения русской литературы под углом зрения западничества стоит известный человек, который сам не занимался специально историей литературы, но оказал на направление изучения ее громадное влияние — Белинский. Для того, чтобы более или менее полно представить, каким образом типичные западники подходили к изучению русской литературы, достаточно указать на известный 8 том сочинений Белинского, который содержит критический разбор деятельности Пушкина и весь посвящен Пушкину. Это был первый серьезный научный труд, посвященный исследованию новой русской литературы. Деятельность Пушкина отделена от времени Белинского какими-нибудь 15—20 годами, а Белинский подвергает ее уже критическому обозрению; для него Пушкин — уже факт русской культуры, русской истории: для того, чтобы выяснить настоящее значение Пушкина в русской литературе, в русской жизни, Белинский подходит к Пушкину исторически: он доказывает, что Пушкин явился как результат предшествующего развития русской литературы, то есть все основные элементы творчества Пушкина, характер его поэзии — все это получает свое объяснение в прошлом русской литературы, русской культуры. Поэтому, чтобы понять Пушкина, говорит Белинский, надо изучить русскую литературу предшествующего времени, и тогда Пушкин явится одной из глав истории русской литературы, притом блестящих глав. И Белинский начинает изучать главные течения и направления в русской литературе с самого начала, которым для него является Петровская эпоха. Он ни одним словом не желает обмолвиться об устной народной литературе, на которую смотрит очень неблагосклонно, указывая и раньше[1], что одно удачное стихотворение сознательного современного поэта стоит гораздо больше, чем целый том или несколько десятков страниц устного народного творчества. Отсюда ясно, что представители западных теорий не могли особенно симпатизировать тому, даже более или менее значительному, в области изучения народной словесности, что освещалось с такой предвзятой точки зрения, какова славянофильская. Они направляют свое внимание на изучение более близкой эпохи.

  • [1] По поводу «Древнероссийских стихотворений» Кирши Данилова (т. VI, изд. Венгерова).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>