Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Новая школа

Теперешнее изучение былевого эпоса стоит уже на строго научной почве. Теперешние ученые как раз изучают элементы заимствования и воздействия в Нашем эпосе, происходившие в течение ряда веков. Они указывают на то, что наш эпос мифологии в подлинном ее виде не уже содержит, что он развился не в древнейший период нашей истории, и что едва ли тот эпос, который мы знаем, старше XI—XII вв.; в целом же ряде случаев это продукт поздний, может быть, XV—XVI вв. Далеко не все в этом эпосе является исконным русским; целый ряд былин является результатом заимствования в целом или в частях и часто элементов книжных из литератур народностей, с которыми мы были в культурных отношениях во время отнюдь не доисторическое. Таким образом, последняя попытка славянофилов не удалась, и мифологическая школа быстро клонится к упадку. Наоборот, бенфе- евская теория, но не в крайнем ее применении, а в более научном, объективном, расширенном, берет верх и у нас, и такое изучение русской литературы продолжается у нас и до сих пор.

Правда, по временам являются попытки так или иначе вернуться к мифологическим теориям, но они показывают только, что исследователь не стоит на высоте современного требования науки. Были попытки несколько оправдать и Стасова, внеся исправления в его общий взгляд: так, В. Ф. Миллер попробовал дать научные обоснования теории заимствования в широких размерах в области народного эпоса, ослабив категоричность выводов Стасова и указав на возможность иного исторического обоснования аналогий русского и восточных эпосов. Большой знаток кавказских языков и литератур, обладающий большими знаниями в области сравнительного языковедения В. Ф. Миллер в «Экскурсах в область народного эпоса» (1892) пробует доказать, что если наш эпос не возник из тюркских, кавказских, иранских сказок, то во всяком случае элементы и иногда довольно обильные из сказаний этих народов присущи нашему эпосу. Но проходит 2—3 года, выступает новый исследователь — Н. П. Дашкевич, который разбирает книгу Миллера и вскрывает действительную историческую основу былины путем широкого сравнения нашего эпоса с летописью[1]. Таким образом, попытка В. Ф. Миллера терпит в значительной степени неудачу, и все последующие его труды (два тома «Очерков») являются почти сплошным отказом от его прежних взглядов. С тех пор В. Ф. Миллер уже стоит вполне на исторической точке зрения. Вот приблизительно судьба того течения, которое было намечено славянофилами в приложении к изучению русской литературы и, следовательно, к изучению русской народности.

Другое течение, выдвинутое Стасовым и еще раньше намеченное так прямо и ясно Буслаевым, точно так же продолжает свое развитие.

После работ Буслаева, главным образом после его работы «О странствующих повестях», нужно отметить в русской науке при изучении русской литературы в строго историческом, строго объективном направлении прежде всего А. Н. Пыпина. Первые работы Пыпина вышли не из школы Буслаева, а непосредственно из школы тех западных течений, с которыми мы познакомились отчасти. Эти западные течения тесно связаны с бенфеевской школой. В 1858 г. вышла большая ученая работа Пыпина «Очерк литературной истории повестей и сказок русских». Здесь Пыпин совершенно ясно намечает тот путь, которым он пришел к этому труду: еще в начале XIX в. англичанин Денлоп издал большую работу под названием «History of Fiction» (1814, 1816, третье издание 1843 г.), которую в 1851 г. перевел и несколько дополнил известный исследователь немецкой старой литературы Ф. Либрехт под заглавием «Geschichte der Prosadichtung», где были собраны и сопоставлены средневековые печатные и отчасти рукописные рассказы. Здесь странствующая повесть была представлена очень обильно; изложены подробно и умело романы и сказки, начиная с греческого времени, кончая половиной XVIII в. Книга Пыпина является продолжением и расширением работы Либрехта: Либрехт, сторонник историко-сравнительного метода, видел недостатки книги Денлопа и дополнил ее восточными параллелями как знаток и восточных литератур, например, арабской, персидской, индийской и т. д.[2] Либрехт, восполняя недостатки Денлопа, ограничился лишь литературами дальнего, азиатского Востока. Этот недостаток книги Либрехта и восполняет Пыпин: занявшись отчасти византийской и преимущественно славяно-русской литературой, он указал, что и славяне сохранили в своей литературе богатый запас международных повествовательных средневековых элементов. Пыпин обратился ближайшим образом к исследованию русской повести и ее истории, причем в значительной степени, следуя плану Либрехта, пользуется методом Бенфея: разбирая репертуар нашей старинной литературной повести, он старается указать ее связь с произведениями того же характера на Западе и в Византии. Таким образом, Пыпин дает первую историю русской повести и романа, построенную на научных основаниях, и доказывает, что наша повесть не имела почти ничего самостоятельного, и что мы питомцы, главным образом, переводной литературы: в древний период — византийской повести, перешедшей к нам на Русь через южнославянские страны; в более позднее время — западноевропейской повести, которая переходит к нам через Польшу и Германию, вообще через католический Запад. За такого рода работу мог взяться, разумеется, прежде всего западник, и Пыпин представил тип объективного ученого этого рода. Несмотря на все его обычное для западника отрицательное отношение к славянофилам, его научное воззрение уже не позволяет в интересах истории русской литературы пройти мимо того, что сделали в этой области славянофилы. Таким образом, Пыпин является первым западником, который обращается к объективному изучению истории русской литературы: он исправляет ошибки западников, которые не хотели изучать древнерусскую народность и литературу, равно как славянофилов, которые не хотели изучать нашу книжность или изучали ее по-своему.

Рядом с Пыпиным почти одновременно выступает такой крупный ученый, как Н. С. Тихонравов. Последний был воспитанником Московского университета, с одной стороны русофила Шевырева, с другой — Буслаева. Тихонравов является научным исследователем прежде всего в области древнерусской литературы, и проходит приблизительно те же стадии развития, что и Буслаев. Первые работы Тихонравова, несмотря на исторический метод, все-таки отдают мифологическими теориями, которые звучали в первых трудах и его учителя — Буслаева; но от Шевырева Тихонравов заимствовал то знание древней литературы, в котором у него, Тихонравова, тогда не было и, пожалуй, нет и до настоящего времени соперников. Тихонравов занимается, например, изданием «Слова о полку Игореве» и дает один из таких разборов, который в научном смысле и до сих пор является одним из самых крупных. Он изучает это произведение исторически, каждое слово этого произведения получает объяснение на основании целого ряда древних письменных памятников и памятников устной словесности; устанавливает научным путем и саму обстановку, в которой работал автор «Слова». В этом произведении встречается целый ряд отзвуков из нашего устного народного эпоса: Тихонравов изучает русский народный эпос через установление его влияния на литературу книжную. Нужно сказать, что Тихонравов два раза издавал «Слово о полку Игореве»: первое издание вышло в 1865 г., второе в 1868 г. Если сравнить эти оба издания, то увидим ту эволюцию, которую прошел как раз в эти годы Тихонравов в своей научной деятельности. В первом издании еще видны попытки объяснить при помощи сравнительной мифологии те поэтические отзвуки, которыми богато «Слово о полку Игореве», в издании же 1868 г. Тихонравов уже отказался от этого воззрения и перешел на строго историческое изучение. Затем, Тихонравов вместе с Пыпиным изучает целую новую область русской литературы, а именно переводную апокрифическую, которая оказала сильное влияние на нашу устную народную поэзию. Достаточно сказать, что значительная часть наших духовных стихов получает свое объяснение именно из апокрифической легенды: Тихонравов вместе с Пыпиным кладет основание изучению легенды в истории русской литературы. Это одна ветвь исследователей, получившая начало от Буслаева[3].

Другая ветвь школы того же Буслаева выходит в целое ученое направление, являющееся теперь основным в нашей литературе. Полнее всего направление это оказалось в трудах Александра Николаевича Веселовского. Он был воспитанником Буслаева по Московскому университету, затем в продолжение почти 40 лет он работает в качестве профессора Петербургского университета и академика. Он оставил после себя громадное количество трудов, которые касаются не только русской, но и западноевропейской литературы. Перу Веселовского принадлежат одно из лучших в Европе исследований по литературе итальянского Возрождения («Вилла Альберти»), исследования общего характера по роману, повестям ит.д.; перу Веселовского же принадлежат замечательные исследования деятельности Петрарки, Боккаччо. Но не в этом лежит главная заслуга Веселовского перед русской наукой. Есть много русских ученых, которые посвящали себя изучению чужой литературы и достигали значительных результатов — целый ряд русских ученых вносил и вносит новое в западноевропейскую научную литературу, но заслуга Веселовского заключается в том, что изучение русской литературы в строго научном смысле он поставил на такую высоту, что до сих пор его исследования являются постоянно исходным пунктом для всякого историка русской и, пожалуй, даже западноевропейской литературы. Таким образом, мы видим, что Веселовский пошел по следам Буслаева, но значительно двинулся вперед и совершенно ясно и отчетливо соединил общеисторическую точку зрения с точкой зрения буслаевской: для него явления русской литературы, как для представителя буслаевской школы и отчасти через Буслаева бенфеевской школы, не есть факты только русской литературы, а литературы мировой, и он их изучает не только как факты русской литературы, но и как факты мировой литературы. Следовательно, для него русская литература уже является неотъемлемым членом мировой литературы, иначе, Веселовский определяет место ее в этой литературе, выясняя то, что сделано русской литературой в общем развитии мировой литературы, выясняет взаимоотношения их, изучает их в их «взаимообщении» (ср. Буслаева). Такая широкая программа требовала исключительной строгости метода, и Веселовский дает нам образец такого строгого применения сравнительно-исторического метода. Ни одно явление в жизни любого народа — в данном случае русского народа — не изучается им иначе, как сравнительно, причем это сравнение строится на строго научных основаниях культурной истории, а именно: изучая известное явление, он изучает его не само по себе, а в той исторической обстановке, в которой происходит это явление. Такого рода постановка изучения требует громадной эрудиции, знакомства с громадным количеством фактов не только литературных, но и культурных. Всеми этими знаниями Веселовский обладает в полной мере. Таковы работы Веселовского «О Соломоне и Китоврасе, из истории литературного общения Востока и Запада», «Разыскания в области духовного стиха», «Из истории христианской легенды» и многие другие. При такой широкой постановке изучения истории литературы он дает такое яркое освещение русским фактам, которого до сих пор никто не давал, и при этом освещении это настолько всесторонне, что факты литературы в большинстве случаев являются вполне ясными в своем прошлом и вполне исчерпанными. Таким образом, если Веселовский работает, например, в области легенды западноевропейской, то тем самым разрабатывает и русскую легенду. Из работ Веселовского, как образцовую по методу, можно отметить его «Южнорусские былины». Это произведение не только изучает историю русской былины, но и вносит много нового в литературу общеевропейскую и довольно характерно для русской науки. Сущность этой работы заключается в следующем: еще в пятидесятых годах обострился так называемый «малорусский» вопрос; представители русофильства, так называемой «официальной народности», стараются при помощи данных науки, главным образом истории литературы, тенденциозно отвергать право малорусской литературы и языка на самостоятельное существование, отрицая историческую и племенную связь малорусского племени со старой Киевской, а следовательно, по их мнению, и с прямой наследницей ее Московской Русью; по их мнению, современная малорусская литература явление совершенно новое по происхождению, как и само малорусское племя, пришедшее с запада; если есть литература малорусская, то она не старше XVI—XVII вв. по времени возникновения, а некоторые горячие защитники этих взглядов говорят даже, что она не старше XVIII в. (времени Котляревского с его «Энеидой»). В числе доказательств такого мнения приводили, между прочим, и то, что древний эпос, содержащий в себе рассказы о киевском великом князе Владимире и его киевских богатырях, есть исключительная принадлежность великорусского племени и сохранился на севере, то есть потомков киевлян, великорусов; на юге ничего подобного нет, да и не было, прибавляют такие полемисты. Отсюда ясно, что малороссийский народ не имеет права на древний эпос. Путем внимательного и критического изучения того, что дает современная малорусская устная словесность, Веселовский приходит к совершенно определенному выводу, именно: оказывается, что если богатырского эпоса в настоящее время у малороссов нет, то из этого нельзя еще заключать, что его не было совсем; при более внимательном изучении современного малороссийского эпоса (песни-думы, сказки, обрядовая песня, легенды) оказывается, что он был, и что это был тот же эпос, который сохранился в более древнем виде на северо- востоке. Веселовский берет современную малороссийскую сказку о Михайлике: в нее вошли посторонние, чужие элементы. Эти элементы Веселовский отстраняет, и в конце концов получается основа сказки о Михайлике, которая совпадает с великорусской былиной. Вот тот путь, которым идет Веселовский в изучении эпоса: такого рода вывод при прежних теориях, считавших все, что есть в народе, самобытным, был, разумеется, невозможен. Такими же крупными являются и работы Веселовского в области изучения русского духовного стиха, упомянутые выше: это целых три тома, в которых он объясняет, что такое духовные стихи; оказывается, что в современный их состав входили и действительно устно-народные элементы, и чисто русские, и восточные, и западные, и элементы книжные, притом в разное время. Таким образом, он дает нам и общее представление о нашей устно-народной литературе; она вовсе не есть что-нибудь неподвижное, сохранившееся искони веков, но наоборот, живет той же самой жизнью, что и всякая литература, изменяясь, приспосабливаясь к условиям времени, воспринимая и выделяя из себя элементы чрезвычайно разнообразные. Таким образом, работы Веселовского окончательно вывели изучение русской литературы на тот широкий путь объективного сравнительного исследования, по которому идет оно в настоящее время: путь намечен Буслаевым, продолжен Веселовским[4].

Тот широкий размах сравнительного изучения литературы, который придан этому изучению Веселовским, потребовал большой разносторонности и исключительной эрудиции и талантливости от историка литературы: выполнение задачи во всем ее объеме было, да и то не всегда, под силу самому только А. Н. Веселовскому; поэтому после Веселовского оказалось наиболее продуктивным разделение труда: отдельные ученые посвящают свои силы отдельным вопросам истории отдельных памятников, причем область международных отношений большей частью получает значение фона для истории памятника, тесно связываемого с почвой русской, то есть изучается преимущественно памятник как факт данной литературы, освещаются международные отношения мотивов памятника, а не мотив, нашедший место в памятнике, в его международном общении. Таковы работы одного из выдающихся историков литературы русской И. Н. Жданова, изучавшего по этому плану важный вопрос о взаимовлиянии литературы книжной и устной на русской почве в своих образцовых по методу трудах «К литературной истории русской былевой поэзии» (Киев, 1881) и «Русский былевой эпос» (СПб., 1895), где жизнь книжного переводного памятника развертывается широко на фоне отражений его и в среде произведений устной словесности[5]. Образец разработки частного вопроса — мотива, сюжета — в духе А. Н. Веселовского представляет, например, работа Ф. Батюшкова «Спор души с телом в памятниках средневековой литературы» (СПб., 1891), где среди мировых мотивов «прений» нашли место и русские оригинальные и переводные «прения» живота со смертью.

  • [1] «Былины об Алеше Поповиче» (Киев, 1883) и «Отчет о 36 присуждении наградгр. Уварова» (СПб., 1895).
  • [2] Ближним Востоком и главным образом славянским, за малыми исключениями,не интересовались в сороковых и пятидесятых годах прошлого века в Германии: целуюобласть восточной литературы — литературу византийскую — стали изучать сравнительно недавно; славянские же литературы, в том числе русская, еще менее интересовали западного ученого.
  • [3] Обстоятельный обзор деятельности Н. С. Тихонравова принадлежит А. Г. Рудневу:«Академик Н. С. Т. и его труды по изучению памятников древнерусской литературы»,Варшава, 1914.
  • [4] Полного подробного очерка деятельности А. Н. Веселовского еще не сделано;есть лишь более или менее полные перечни его работы (Указатель к научным трудам1859—1895 гг., СПб., 1896; П. К. Симони, «К XL-летию ученой литературной деятельности А. Н. Веселовского», СПб., 1902). Полное собрание сочинений А. Н. Веселовскогоиздается Академией наук, вышло пока шесть.
  • [5] Сочинения И. Н. Жданова собраны и изданы в двух томах И. Академии наук (СПб.,1904 и 1907); его «Былевой эпос» не переиздан.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>