Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ГЛАВНЕЙШИЕ ЯВЛЕНИЯ ПИСЬМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ КИЕВСКОГО ПЕРИОДА

Итак, мы пересмотрели те главные вспомогательные средства, с которыми можно приступить к изучению древней литературы в частности и русской литературы вообще.

Литература письменная и устная

Перейдем теперь к изучению нашей древней литературы. Она представляет две разновидности по своему внешнему характеру; эти разновидности различаются между собой по тем средствам, которыми пользуется каждая из них. Существует литература устная, главным средством для которой является устное предание, живое слово, передаваемое одним лицом другому и сохраняющееся таким образом от одного поколения другому (конечно, с изменениями) путем памяти. Другая отрасль нашей литературы — литература письменная, та литература, которая для своего сохранения и распространения пользуется искусством письма. Эта вторая отрасль литературы сохранилась до нас в менее измененном виде, нежели первая, в тех рукописях и текстах, о которых была речь во «Введении». Еще недавно представляли себе в русской литературе как бы две отдельных литературы: с одной стороны — литература письменная, или книжная, с другой — устная, причем изучали их отдельно, до известной степени противополагая одну другой. Называя одну (книжную) также искусственной, другую — безыскусственной, говорили, что литература устная, как сохранившаяся в устах народа, есть настоящая русская литература, национальная, сохранившая народные черты, почему ее и называют народной. Письменная же литература по этому воззрению как бы не народная, большей частью переводная, заимствованная и чужая и т. д. Это традиционное, неправильное представление о литературе и создало такое понимание, будто существуют две параллельно стоящие, самостоятельные литературы на пространстве одного и того же русского языка, одного и того же русского племени. Это традиционное представление до известной степени остается и до настоящего времени; например, у нас существуют две кафедры: устно-народной литературы и остальной литературы. Конечно, такое деление русской литературы, как бы на две совершенно отдельно стоящие литературы, письменную и устную, не вполне правильно. Но все-таки в этом делении есть известная доля правды, только эту долю правды надо точно себе уяснить. Как та, так и другая отрасль литературы несомненно являются литературой русской, в них входят такие явления человеческого духа, которые выражаются словом, и обе литературы выражают психические свойства русского народа. Разница только в способе выражения. И действительно, устная литература, благодаря тому, что она сохраняется путем живого слова, развивается в иных условиях и иным отчасти путем, нежели литература письменная: можно знать целый ряд народных песен, обучать им с голоса других и не знать грамоты. С другой стороны, если человек не умеет читать и писать, то он не может принимать непосредственного участия в письменной литературе. Но отсюда будет следовать не то, что это две разные литературы, а лишь две разные области одной и той же. Так можно было думать только тогда, когда недостаточно исследованы были обе эти области. Теперь же, когда исследование литературы, которую мы называем устной, и той, которую мы называем письменной, далеко продвинулось вперед, мы видим совершенно иную картину. Прежде всего оказывается, что мы не можем себе представить народа, у которого бы не было устной, или традиционной, литературы. Эта литература является единственной, пока у народа нет главного средства для развития своей письменности. Но затем, когда появляется письменность, когда появляется письменная литература, то картина изменяется. Вместе с появлением письменной литературы являются люди, которые путем письменности могут выражать и традиционную старую литературу, и новую, которая создается при новых, уже иных культурных условиях. Тогда и возникает вопрос: в каком же отношении между собой находятся та и другая отрасли литературы? Несомненно одно — теперь уже нельзя говорить о противоположности устной литературы литературе письменной, нельзя говорить, что то, что составляет содержание устной литературы, чуждо письменной, и наоборот. Теперешние исследователи литературы с очевидностью нам доказывают, что двух литератур нет, а есть одна общерусская литература, которая только развивается двумя способами; имеются на деле только две отрасли одной и той же литературы, тесно связанные между собой. Факты показывают, что так называемая устная литература постоянно оказывает влияние на письменную, и наоборот: письменная постоянно оказывает влияние на устную, эти две области находятся в постоянном взаимовлиянии. Примеров можно привести достаточно из тех материалов, которые давно нам известны. Возьмем, например, «Слово о полку Игореве» — памятник несомненно письменный. Имя творца этого памятника нам неизвестно, но все-таки мы ни минуты не сомневаемся в том, что «Слово», написано точно так же, как Пушкин писал свои произведения, то есть это — такая же письменная поэзия, как современная нам. Но «Слово», кроме того, памятник народный; в нем отразилось народное мировоззрение XII в., но и не только народное вообще, но и простонародное, то есть той части общества русского, которая называется «простонародьем» в отличие от более культурных, интеллигентных, грамотных классов общества. В «Слове» мы видим постоянные отзвуки тех элементов и мотивов, с которыми мы имеем дело в устной народной поэзии и теперь в устах простонародья. Это показывает, что «Слово» есть памятник, соединяющий в себе эти области. Эти области в нем настолько тесно сплетаются, что мы не понимали многого в «Слове», пока при изучении его не обратились не только к сравнительному изучению письменной литературы, но и традиционной, устной, или «народной». Возьмем другой пример: былины (старины). Обыкновенно со словом «былины» связывается представление о народном, устном произведении. Но, войдя глубже в изучение былин, мы видим, что эти былины вовсе не являются строго народными, вполне самостоятельными произведениями, безыскусственными. Былина точно так же имеет своего создателя, точно так же мы не можем назвать его имя, но зато, как и относительно автора «Слова», можем, по крайней мере, указать, к какому классу, к какому социальному слою принадлежал автор былины. Мы можем сказать, что автор «Слова» дружинник, он близок к интеллигенции русского общества XII в., очевидец событий и т. д. Точно так же и автор былины часто с очевидностью выдает себя: это будет или веселый скоморох, или калика, то есть странник, промышляющий милостыней и в то же время пением, исполнением народнохудожественных произведений, или певец-профессионал и т. д. Таким образом, с этой стороны разницы в авторах не будет: и там и здесь мы не знаем автора, но и в том и в другом случае знаем социальный слой, к которому он принадлежал. Присматриваясь ближе к содержанию былин, мы увидим, что если автор «Слова» пользуется книжными источниками, то ими же, может быть, не непосредственно читая их, а слыша и передавая с чужих слов, пользовался и автор былин; поэтому известная былина о Святогоре или Самсоне-богатыре представляет переделку рассказа из библии о Самсоне, в былине о богатыре Илье Муромце мы видим целый ряд отложений книжных мотивов. Таким образом, ясно, что с точки зрения источников положительно невозможно разграничивать, как две совершенно чуждые друг другу области, устную литературу и литературу письменную, книжную. Возьмем еще такой пример: существует русский писатель XIII в. Даниил Заточник; его «Моление» состоит из целого ряда изречений. Оказывается, что для создания этого своего «Моления» он пользуется переводными собраниями изречений, но также народными пословицами, которые до нашего времени ходят в простом народе. В свою очередь мы узнаем, что это «Моление» Даниила Заточника дает пищу народным пословицам: многие народные пословицы представляют собой не что иное, как заимствования из того круга письменных памятников, которые под видом «Сборников изречений» разных названий использовал Даниил, и сам Даниил стал героем пословицы уже в конце XIII в. Следовательно, если говорить о двух областях русской литературы, то нужно говорить о них, имея постоянно в виду их взаимодействие. Вот точка зрения, которая принимается теперь при изучении истории литературы.

При такой постановке дела возникает вопрос: что же мы знаем об устной литературе, которая несомненно была в древний период Руси и которая в своем точном виде до нас не дошла потому, что люди, которые были носителями этой литературы, уже не существуют, а их слова, может быть, с сильными изменениями переданы через десятки поколений? Перед нами возникает и такой вопрос: если древнейшая русская литература до начала письменности была литературой устной, то какова эта литература была в то время? Производя исторический анализ современной устной литературы и современной литературы книжной, прежде всего мы убеждаемся, что литература устная несомненно существовала в дохристианское время в среде русского племени. С появлением христианства, которое у нас сопровождается и появлением письменности, эта литература должна была вступить в те или иные отношения к литературе христианской. Результатом этого взаимодействия литературы дохристианской и христианской является теперешняя наша литература. Но какова она была фактически в эту древнейшую историческую эпоху до принятия христианства, мы, конечно, с точностью сказать не можем, потому что эта литература до нас не дошла. Дошли до нас только отдельные намеки и указания, и только собрав их, мы можем, и то в самых общих чертах, представить себе, чем была та устная литература, которая предшествовала нашей письменной христианской литературе. Если мы соберем эти намеки, разбросанные в более поздних памятниках, в известиях соседей, нами интересовавшихся, то мы можем сказать, что содержания этой литературы в большинстве случаев мы теперь уже не знаем, но можем с уверенностью говорить, что наиболее крупные виды теперешней устной народной литературы, несомненно, уже существовали и в те отдаленные времена, когда у нас появилась литература письменная. Так, например, несомненно, что если теперешний богатырский эпос не содержит в себе уже элементов чисто мифологических, то есть некоторая возможность указать и для ранней эпохи христианства на Руси, какого рода было содержание эпоса этого времени: главным предметом эпоса были уже события русской истории; есть возможность предполагать, что отдельные сказания, например об Игоре, Олеге и т. д., в X—XI вв. были уже достоянием народной песни, которая по своей форме существовала задолго до христианства, и которая, может быть, когда-то в доисторические времена действительно заключала в себе элементы мифологические рядом с историческими. Но в известную нам историческую эпоху она уже не заключала в себе мифологии в смысле системы воззрений. То, что народная песня не заключала в себе мифологии и в то время, показывает и отсутствие в книжной литературе каких бы то ни было указаний на мифологический характер наших верований старого киевского времени, кроме немногих указаний на некоторые божества, которые, как увидим, происхождения большей частью чуждого. Хотя мы видим, что человек XII в. пользуется тем, что в нашем сознании является связанным с мифологией, например именами Дажьбога, Стрибога, Велеса, пользуется фантастическими сказаниями вроде сказания о Всеславе

Полоцком, но в том же «Слове» есть и другие указания: совершенно ясно, что это — лишь поэтический материал, но уже не элемент верований. Наконец, еще одно крупное указание дает нам «Слово»: это — «Плач Ярославны», в котором она обращается к солнцу, месяцу; и здесь, конечно, никакой мифологии нет. Хотя Ярославна и олицетворяет эти светила, но это для автора «Слова» почти такой же поэтический литературный прием, как это видим у Пушкина, например, в «Медном всаднике»: «И всплыл Петрополь, как Тритон, по пояс в воду погружен». Те же мотивы и почти в тех же формах, как в «Слове», мы знаем в теперешних олонецких причитаниях — ясное указание для суждения о народной поэзии XII в. Эти примеры показывают, что уже в XII в. традиционная устная литература до известной степени в общем обладала теми же формами, представлялась в том же виде, как мы знаем ее сейчас. Если мы обратимся к летописи, то и там найдем указание на то, что тогдашняя традиционная литература представляла приблизительно те же формы и виды, что и теперь. Летописец, например, рассказывает, как около тысячного года близ Киева проходили угры, те дикие кочевники, которые впоследствии осели в Западной Европе и остатки которых до сих пор составляют Венгерское государство. Перед этим он приводит рассказ об аварах, говоря об их насилиях, о том, как они мучили дулебов, запрягали женщин в телеги, заставляли возить. Затем эти авары удалились на запад, исчезли; но о них осталась память в «притчах», то есть поговорках: «погибоша, яко Обре»; это по форме то же, что говорили впоследствии: «погиб, как швед под Полтавой», то есть поговорка, пословица. Следовательно, мы вправе заключить, что в древнейшее время наша традиционная поэзия обладала теми же формами и отчасти содержанием, по крайней мере, по характеру, которые мы знаем в позднейшей устной народной поэзии. Сказание об Олеге в летописи носит характер былины, хотя не в той точно форме, но несомненно, с тем же колоритом, тем же характером. Затем идет бытовой эпос. Что касается этого эпоса, то тут еще более уверенно можно сказать, что это была обрядовая поэзия, подобная той, которая существует до настоящего времени. Таким мы знаем его по отзвукам его в памятниках русской письменности XII в., например, в «Поучении» Владимира Мономаха. Здесь мы находим ясные указания на свадебные обряды, указания на то, что эти свадебные обряды сопровождались ритуальными действиями: Владимир просит прислать невестку, жену недавно умершего сына, для того, чтобы он мог оплакать вместе с ней смерть любимого сына, как бы взамен свадебных песен (Владимиру на свадьбе быть не привелось). В канонических сочинениях (сочинениях, касающихся церковных правил) русского происхождения содержатся, между прочим, вопросы и ответы о том, как относиться к тем или другим народным обрядам; таковы, например, вопросы некоего священника Кирика и других, ответы на них епископа Нифонта (половины XII в.), или канонические ответы Иоанна II, писателя начала XII в.; здесь мы находим намеки на условия бытовой жизни, интересные для суждения об устной поэзии этого времени; так, например: священникам рекомендуется уходить со свадьбы немедленно, как только начнутся мирские песни, гудьба или музыка. В житии преподобного Феодосия, написанном монахом Нестором в XI в., рассказывается о том, что Феодосий бывал в гостях у князя, причем при появлении его немедленно из уважения к преподобному прекращались пение и музыка, которыми князь тешился. Все это соответствует народным обрядам, которые до сего времени уцелели в простонародных массах еще в значительной степени. Следовательно, и в этой части народная, бытовая, обрядовая поэзия старого времени найдет себе полное подтверждение в сопоставлении с современной. Таким образом, мы видим, что в древний период наша устная поэзия была приблизительно тем же самым, обладала теми же формами, которые мы находим и сейчас. При этом мы должны помнить: содержание ее мы не знаем; оно нам неизвестно, или почти неизвестно, потому что не могло сохраниться, будучи передаваемо устным путем; закреплению же письменностью в древнее время она не подвергалась (исключая, разве, немногие намеки, вроде приведенных выше); почему этого закрепления не произошло, увидим впоследствии. На этом основании мы не будем останавливаться на нашей устной поэзии дохристианского периода, будем только помнить, что эта поэзия существовала и до христианства, и что в начале у нас письменности эта устная поэзия должна была выработать свое отношение к литературе и поэзии христианской.

Обратимся теперь к христианской письменной литературе, которая, несомненно, более доступна нашему изучению, потому что памятники, которые дошли до нас от того времени, правда, не в подлинниках, а в более поздних копиях, доступны нашему анализу. Путем этого анализа мы можем в большинстве случаев довольно точно установить, чем был памятник в момент своего появления, даже в X—XI вв.

Но прежде чем перейти к отдельным памятникам литературы X— XI вв., необходимо выяснить те общие условия, при которых появилась эта литература. Письменность как новое средство культуры к нам принесла с собой христианская литература, то есть литература с тем новым миросозерцанием, которое почти совершенно было чуждо до сих пор русскому племени. Письменность явилась новым культурным средством для литературного развития русского племени. Поэтому для нас чрезвычайно важно отметить эти условия.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>