Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Начало письменности на Руси

Когда мы говорим, что к нам перешла славянская письменность, то естественно возникает вопрос об ее роли в литературе. При выяснении этого вопроса мы прежде всего сталкиваемся с другим вопросом: была ли у нас какая-либо письменность до принятия христианства, до перехода к нам болгарской письменности?

Этот вопрос является далеко не праздным, так как история распространения письменности у других народов, имевших свою письменность до христианства или менявших одну письменность на другую, показывает нам, что подобное явление, то есть замена одной письменности другой, часто означает и смену культуры. Возьмем, например, Германию: мы увидим, что до принятия христианства там существовала письменность, так называемая, руническая. Остатки ее, сохранившиеся до сих пор, показывают, что она служила не только исключительно для практических целей, но и для целей литературных. Древние скандинавско-германские сказания были записаны отчасти именно этими письменами. С появлением христианства руническая письменность исчезает, быстро заменяясь латинским шрифтом, который вырабатывается в письмо готическое. Это готическое письмо и сделалось типичной германской разновидностью латинского шрифта, существующей и до сих пор. Подобное явление мы можем найти среди восточных народов, например в Египте, где письмо иероглифическое путем долгой эволюции заменилось письмом греческим, что совершилось совместно с выработкой нового типа культуры греко-египетской. Таким образом, сам факт замены одной письменности другой и полнейшее забвение первой не представляет собой ничего невероятного и даже исключительного. Значит, возможно, что и на Руси до принятия христианства и славянской письменности могла, рассуждая a priori, существовать какая-либо особая письменность, которая потом, после принятия христианства, была совершенно вытеснена письменностью кирилло-мефо- диевской и совершенно забыта.

Обыкновенно вопрос этот решается в том смысле, что никакой письменности у русских славян до принятия христианской письменности не было. Но были в науке и противники такого решения. Эти противники указывают на различные свидетельства, которые устанавливают, по их мнению, факт существования письменности у нас до появления письменности вместе с христианством, то есть до конца X в.

Среди таких свидетельств наиболее древним и важным является свидетельство монаха Храбра (болгарского писателя X в.) о славянской письменности. Он указывает, что славянская письменность введена Кириллом, и, говоря о громадной важности этого изобретения, сообщает, что раньше, до принятия христианства, славяне «погани суще», пользовались («нуждахуся») греческими письменами, а также и латинскими, но эти письмена не могли выражать всех звуков славянского языка, а потому были очень неудобны. Поэтому изобретение азбуки Кириллом Храбр рисует как большое благодеяние для славян[1]. Из этого свидетельства ясно видно, что у южных славян письменность была до принятия христианства, причем они, не имея своего алфавита, пользовались письменностью греческой и латинской, смотря по тому, какое влияние преобладало в данной местности: на западе Балканского полуострова, на берегах Адриатики, вероятно, латинское, на востоке — греческое. Правда, если мы примем во внимание выражение «нуждахуся», то нам станет ясно, что эта письменность не имела большого распространения и употреблялась только тогда, когда для того была крайняя нужда: ею пользовались там, где без письменности обойтись никак было нельзя, например, когда нужно было заключить какой- либо договор и т. п. Конечно, круг таких случаев у народа, стоящего на невысокой ступени развития (а такими и были славяне до принятия христианства) был очень невелик. До нас дошел, действительно, даже целый памятник, написанный по-славянски латинскими буквами; это памятник уже католический — «Фрейзингенские» статьи;[2] таковы глоссы (приписки) славянские в латинских рукописях, сохранившиеся до сих пор. Там мы видим, с какой трудностью изображались некоторые славянские слова латинскими буквами: многих букв для обозначения звуков славянского языка в латинском алфавите совсем нет, потому что нет самих звуков в этом языке, например: нет буквы для звука Ж, для звука Ч, для звуков Ш, Щ, носовых звуков. Так, например, слово «боже» пришлось изображать так: bose, boze; «земля» — zemla или zzemla или же szemla или же semla; «человек» — selovek, ccelovek, cselovek; «тьма» — tima, tuima и т. д., то есть один и тот же славянский звук — латинской буквой, произносившейся иначе, или разными комбинациями букв, что, разумеется, затрудняло чтение, понимание написанного. Поэтому мы совершенно поймем свидетельство Храбра, что славяне могли употреблять такие письмена только тогда, когда они «нуждахуся», и что изобретение Кирилла явилось действительно величайшим для них благодеянием. А раз дело обстоит так, мы вправе заключить, что у славян письменность существует лишь для самых необходимых случаев; естественно, что она применялась только для практических целей, не могла иметь широкого распространения и не могла служить орудием литературы, то есть быть средством для выражения таких сложных произведений человеческого духа, каковы произведения литературы. Это же можно применить и по отношению к русским: если зачатки письменности существовали и у нас, то, во всяком случае, условия были неблагоприятны для широкого ее развития в целях литературы. Таким образом, при наличии свидетельства черноризца Храбра, мы должны допустить, что у южных славян собственной письменности не было.

Что касается русских в частности, то указывают еще другие свидетельства о существовании у них письменности ранее X в. Так, в житии Кирилла Славянского говорится, что он путешествовал на северное побережье Черного моря в страну хазар для того, чтобы иметь с ними прения о вере; хазары были отчасти евреями по религии, отчасти язычниками, отчасти магометанами. Кирилл, по словам жития, имел там большой успех и обратил многих в христианство; кроме того, этот успех выразился в том, что он добился освобождения многих пленников. И вот там-то, в Херсонесе, по словам жития, он встретил одного человека, который оказался христианином, и у которого была русская Псалтырь, написанная русскими письменами. В виде величайшей похвалы таланту Кирилла, чуть ли не как чудо, житие сообщает, что Кирилл в очень быстрое время изучил этот «русский язык» и стал читать и объяснять эту Псалтырь. Это свидетельство и приводится обыкновенно в доказательство того, что у русских славян еще до принятия славянской письменности была своя письменность. Но это свидетельство не может показаться убедительным, потому что вызывает ряд вопросов. Прежде всего: что это за «русская» Псалтырь, что это за «русский» человек? Этот вопрос является совершенно необходимым, так как мы знаем, что в IX—X вв. слово «русский» обозначало совсем не то, что стало обозначать после. Под этим «русским» человеком мы можем подразумевать не только и не столько русского славянина, но и норманна- русса: в Византии «Rossoi» — это скандинавы; имя «руссов» для одного норманнского племени известно и в самой Скандинавии. Нахождение такого «росса» — «русского» в Крыму не должно представляться удивительным, так как скандинавы были опытными мореплавателями, вели торговлю с самыми отдаленными странами, ходили по «великому водному пути» и по Черному морю, а Херсон был одним из крупнейших рынков Черноморского побережья. Таким образом, вполне законно спросить: с кем Кирилл имел дело, со славянином ли, или со скандинавом? Скорее можно склониться к последнему, имея в виду роль варяго- руссов и на Руси, так и потому, что русские (славянские) поселения и колонии в IX в. далеко еще не доходили до берегов Черного моря.

Затем указывают, что Кирилл быстро усвоил «русский» язык и стал объясняться с этим руссом. Действительно, это было сделать очень нетрудно, если бы это был русский славянин, так как тогдашний живой русский язык отличался лишь немного от болгарского, который был, конечно, великолепно известен Кириллу. Но и это соображение вовсе не может служить доказательством того, что Кирилл встретил именно русского славянина. Прежде всего, не нужно забывать, что этот рассказ приводится в виде доказательства необыкновенных способностей Кирилла к усвоению языков, передается как какое-то чудо, сопровождавшее деятельность Кирилла-миссионера. С другой стороны, мы знаем, что Кирилл был действительно замечательным лингвистом. Он знал много языков, знал не только европейские языки, но и азиатские, например арабский и сирийский, может быть и еврейский (влияние этих языков отразилось на составленной им славянской азбуке); он был выдающимся ученым: поэтому было бы очень странно, если бы в доказательство всего этого и в виде особенной похвалы Кириллу рассказывалось, что он быстро усвоил язык русских славян: это не представляло особенного труда для всякого знающего болгарский язык. С другой стороны, конечно, невероятно предположить, чтобы человек, с какими бы он способностями и знаниями ни был, мог в очень короткий срок усвоить совершенно чуждый язык. Но дело объясняется проще, если бы мы допустили, что это был скандинавский язык: этот язык не был совершенно неизвестен в Византии при тех оживленных сношениях, которые вели скандинавы с Византией, при роли скандинавов-руссов при дворе;[3] а стало быть Кирилл, как ученый-лингвист, должен был знать его хотя бы элементарно. Поэтому ему, с его необычайными знаниями и способностями к изучению языков, и не представило особенного труда в быстрый срок настолько освоиться с новым языком, чтобы можно было на нем читать и понимать читаемое. Таким образом, и это предположение вместе с приведенным выше доказывает нам, что вероятнее всего этот русский не был русским славянином, а именно скандинавом-руссом. Что касается вопроса о том, были ли скандинавы в Крыму, то, как мы уже заметили, этот вопрос нужно разрешить также в утвердительном смысле. Остается еще один вопрос относительно интересующего нас известия: было ли у самих скандинавов письмо? Вероятно, было. Мы знаем, что у северных германцев-скандинавов уже существовало в это время письмо руническое. Это руническое письмо представляет из себя очень простую и несложную переделку латинской азбуки, так что Кирилл действительно мог их скоро выучить при несомненном знакомстве с латинским шрифтом. Но возможно, что письмо Псалтыри было и не руническое (мы не знаем текстов священного писания, христианских памятников, написанных рунами), а готское. Известно, что в IV в. епископ Ульфила составил на основании греческой готскую азбуку и перевел на готский язык священное писание. Готский же язык — представитель германской ветви языков, родственный, стало быть, и староскандинавским. При знакомстве с последним человек, знающий и греческий алфавит, мог читать и понимать и готское письмо, а при известных способностях и достаточно быстро освоиться с этим языком. А этими качествами и обладал Кирилл. Внешние же условия — пребывание гота-христианина в Херсонесе — также не возбуждают сомнений. Готы уже в IV в. были в южнорусских степях и на нижнем Дунае; в это время они приняли христианство (арианство); остатки их еще в XV в. жили в Крыму. Близость же готов к скандинавам дает объяснение, почему автор сказания о Кирилле мог называть гота более обычным для него именем «русса». Такое решение вопроса о «русской» Псалтыри Кирилла считается наиболее вероятным. Может быть, при таком предположении объясняется и то обстоятельство, что никаких следов этой русской (славянской) письменности нам неизвестно, тогда как будь эта «Псалтырь» действительно писана русскими (славянскими) письменами, было бы иначе: перевод Псалтыри существовать один не мог и предполагает существование и других книг, то есть довольно уже развитую письменность, которая, таким образом, непонятно почему исчезла, не оставив даже памяти о себе к концу X в., когда у нас появилась кириллица. Таким образом, как бы мы ни решали вопрос — в пользу ли норманна, или гота — говорить, что Кирилл встретил русского славянина и читал «Псалтырь», написанную на русском языке, мы не имеем никакого права.

Этот факт, не решая вопроса в пользу существования письменности у русских до христианства, однако еще не доказывает положительно и отсутствия ее; к тому же есть и другие свидетельства, которые как будто говорят все-таки за существование у славян и русских какой-то письменности до христианства. Это, во-первых, свидетельство опять того же черноризца Храбра, данные более поздних источников, русских и арабских — во-вторых, а также свидетельства археологического характера — в-третьих.

Свидетельство черноризца Храбра как будто бы прямо указывает на существование письменности у славян до Кирилла: славяне, по его словам, помимо латинских и греческих письмен, употребляли еще какие-то черты и резы («чрьтами и резами гатааху»). Это, конечно, один из первобытных способов письменности, который и до сих пор употребляется у неграмотных, особенно при арифметических счетах, когда надо изобразить число: обыкновенно его изображают на деревянной палке (бирка) черточками, кружочками и крестиками, из коих каждый имеет определенное значение; это и будут «черты и резы». Они, конечно, годны только для примитивно-практических целей, и само собой разумеется, что никаких сложных мыслей ими выражать нельзя. Стало быть, и этим свидетельством существование письменности как орудия литературы не доказывается. Если и была такая письменность (в чем невероятного ничего нет), то, во всяком случае, употребление ее было очень ограничено. Такого же рода «черты и резы», кажется, мы имеем и в свидетельстве араба X в. Ибн-эль-Недима, видевшего и зарисовавшего в своем сочинении «Список книг» кусок белого дерева с письменами русских: письмена были резные. Поэтому, даже не опровергая подобного свидетельства, письмо это нельзя сопоставлять с позднейшей кирилловской письменностью, как орудием литературы.

Приводили и еще свидетельства того, что и до христианства на Руси письменность была. Так, имели в виду договоры, которые заключали русские языческие князья с другими государствами; таковы, например, были договоры Олега и Игоря с Византией. Договор обыкновенно сопровождается тем, что обе стороны обмениваются договорными грамотами (стало быть, русские должны были дать грамоту византийцам, а византийцы русским), или же составлялась сообща грамота, которая писалась в двух экземплярах, причем каждая из сторон, конечно, получала по одному из них. Что грамоты были, на это указывает то обстоятельство, что тексты наших договоров с греками сохранились в летописи, причем несомненно, что они были туда внесены именно в подлинном тексте. Какова же была эта письменность? Высказано было об этом много предположений. Одни полагали, что это была письменность руническая (для чего основанием служит скандинавское происхождение князей), другие — глаголическая; последнего мнения держался знаток древней письменности И. И. Срезневский[4].

Доказательство этому он видел в тех ошибках летописного текста договора, которые писец допустил, по мнению Срезневского, потому что списывал кириллицей с плохо знакомого по шрифту глаголического текста подлинника. Такой ошибкой, думает Срезневский, была ошибка в цифре индикта (3 вместо 4): она вполне понятна, по его мнению, лишь при переведении глаголических цифр на кирилловские, так как в кириллице буква «б» не имела числового значения, а в глаголице имела (=2), почему для 3 в глаголице употребляется «в», в кириллице же «г», для 4 в глаголице «г», в кириллице «д» и т. д.; таким образом, глаголическое «г» (=4) писец, переписывая кириллицей, по ошибке передал кирилловским «г», т. е. написал 3, а не 4 (договор Игоря 945 г.). Затем в договоре Святослава (972 г.) выражение «съ всякымъ вели- кымъ цесаремъ грьчскымъ» представляется странным, так как в таком случае в договоре нет необходимого имени византийского императора. Это имя должно быть в оригинале, писаном глаголицей, но прочтено списывавшим кириллицей в виду сходства начертаний глаголических букв вместо «Иванъмъ» (то есть Иоанн Цимисхий) — «всякъмъ». Но эта догадка Срезневского остается догадкой, оправдания коей нет в других источниках. Само по себе допустимо, в X в. могли писать глаголицей, но сомнительна ее общеизвестность на Руси; также не нужно забывать известного указания черноризца Храбра, что славяне «нуждался» употребляли и греческие буквы: договор мог быть писан по-русски, но греческими буквами. Возможно и то, что договор был писан на греческом языке в обоих текстах, так как греки едва ли знали язык русский; что же касается русских, то весьма возможно, что если и не сам князь, то многие из его высшей аристократии были настолько знакомы с греческим языком, что составление договора именно на греческом языке не представило каких-либо трудностей. Стало быть, и это свидетельство ничего нам не может сказать определенного о письменности дохристианской, как служащей для целей литературы на Руси.

Наконец, есть и еще свидетельство — археологического характера. Именно: один из арабских путешественников первой половины X в., Ибн Фадлан (или Фацлан), бывший в России, описывает погребение богатого русса где-то на берегах Оки. Он говорит, что когда его вместе с ладьей, конем, рабыней и оружием сожгли, то прах его собрали и положили в горшок, который поставили на столбе при пути, и на горшке написали имя покойника и князя, при котором покойник жил. Значит, опять как будто неопровержимое доказательство существования письменности в России уже в половине X в. Но дело изменяется опять, коль скоро мы поставим вопрос, который уже не раз приходилось ставить, именно: вопрос о том, кто же был этот «русс», погребение которого удалось видеть Ибн Фадлану в 912 г.? Был ли то славянин, или скандинав? Если был скандинав, то весь вопрос отпадает. Если же это и был русский, то, во всяком случае, русский не простой, а знатный, глава рода, который стоял по своей культурности несравненно выше окружающих его, поэтому возможно, что он и пользовался какими-либо письменами, которые оставались неизвестными народу. В таком случае вопрос об этом письме остается открытым ввиду неопределенности самого известия. Сложность этого вопроса возрастает еще и благодаря тому, что мы не знаем этнографического состава той местности, где происходило погребение; иначе было ли это погребение русским (в смысле славянского), или не вполне русским, или же инородческим? Это мог быть и иноземец (хотя бы скандинав), осевший и ставший местным аристократом среди чужого (хотя бы и русско-славянского) племени, чему мы имеем много примеров, начиная с русского княжеского рода.

Пробовали, впрочем, подтверждать это свидетельство и археологически. Приблизительно на том месте, где Ибн Фадлан видел погребение русса, производились раскопки[5], причем найдено одно погребение, относящееся к X в., погребение архаическое с сожжением; в нем в числе других предметов был найден и разбитый горшок небольших размеров. На внешней стороне горшка оказался не то орнамент, не то ряд знаков, которые напоминали письменные знаки, неизвестные до сих пор. Некоторые ученые (именно польский — Лицеевский) пытались прочесть эту надпись, применив к ней рунический алфавит; объяснить надпись ни из скандинавских языков (что a priori возможно), ни из русского, однако, даже при больших натяжках не удалось: предположенное чтение Лицеевского (славянское) — фантастично. Национальная принадлежность погребения также осталась невыясненной, славянское ее происхождение, во всяком случае, очень сомнительно.

Вот, собственно говоря, все свидетельства о существовании у нас дохристианской и докирилловской письменности. На основании сказанного мы можем прийти к заключению, что письменности у русских славян в дохристианский период не было, не было, по крайней мере, в таком виде, в каком мы понимаем ее. Если и существовали какие- либо письменные знаки, то такая письменность распространения получить не могла и выполняла лишь некоторые практические функции, для служения литературе она не годилась. Это положение вполне совпадает с общими данными культурной истории русского племени. Народы, находящиеся на таком же уровне развития, на каком находились тогда наши предки, обыкновенно письменностью, служащей орудием литературы, не обладают: это время еще традиционной, устной словесности. Нет ничего, конечно, удивительного и в том предположении, что письмо совершенно отсутствовало, и в нем не было никакой потребности: чуть ли не на наших глазах наши крестьяне умели обходиться совершенно без всякой письменности. Затем, и теперь у многих наших инородцев замечается то же полное отсутствие письменности, причем и потребности в ней не ощущается. У таких народов процветает устная литература, совершенно не нуждаясь в письменном материале.

По-видимому, самое естественное, если мы представим себе дело о русской дохристианской письменности именно таким образом, и это будет находиться в согласии со всем тем, что мы будем потом говорить о нашей письменной литературе. Эта литература развивалась крайне медленно, составляя достояние лишь немногих привилегированных слоев населения; масса же оставалась совершенно вне ее. Если бы существовала какая-либо письменность раньше, то и славянская письменность, вследствие привычки пользоваться этим средством, должна была бы скорее, легче и глубже распространиться.

Теперь остаются еще некоторые чисто формальные вопросы, которые нужно разрешить, прежде чем перейти к изучению самих литературных явлений.

Это опять, во-первых, вопрос о кириллице и глаголице, на этот раз уже, конечно, на русской почве. Мы знаем уже, что глаголица не составляла принадлежности какой-либо одной славянской литературы, а что обе азбуки долгое время существовали рядом, параллельно в отдельных литературах, причем у части юго-западных славян берет верх глаголица, а у южных и юго-восточных — кириллица.

Несомненно, что в X в., когда на Русь проникло христианство и вместе с ним славянская письменность, и кириллица, и глаголица являлись равноправными. Поэтому является вопрос, какая же азбука перешла на Русь.

Решая его a priori, мы можем сказать, что к нам перешли обе азбуки, причем у нас произошел в общем тот же самый процесс, что и у южных славян, то есть что кириллица со временем вытеснила глаголицу. Так было в Сербии, в Македонии, где сначала глаголическая письменность была особенно распространена. Однако многие данные говорят за то, что у нас уже сразу получила преимущество кириллица. К нам славянская азбука перешла из восточной Болгарии, наиболее близкой к нам географически, а тут-то именно глаголица была меньше всего распространена. Об этом говорит, например, такой памятник, как «Остромирово Евангелие» (XI в.), которое было списано чрезвычайно точно с подлинника именно восточно-болгарского. И другие древнейшие памятники, например известный «Изборник Святослава» 1073 г., списанный с «Изборника царя Симеона», изобличает в языке опять же восточных болгар, а не западных. Таким образом, мы вправе предполагать, что к нам перешла от этих болгар именно кириллица, а не. глаголица. Для болгарской письменности мы еще знаем памятники, писаные глаголицей, но мы не знаем ни одного цельного глаголического русского памятника XI или XII в. Это также говорит косвенно в пользу распространения у нас исключительно кириллицы. Но это еще не решает окончательно вопроса: если памятники не дошли, то это еще не значит, что они не были известны в древней Руси. Вспомним указание Срезневского на то, что договор с греками мог быть переписанным с глаголического списка. Затем, в 1047 г. новгородским попом Упырем Лихим (простонародное прозвище) были списаны «Толкования двенадцати пророков», причем он сам отметил, что переписал эту рукопись «из куриловицы», то есть с кириллицы. Ввиду того, что поп Упырь Лихой писал тем шрифтом, который в древности у нас и теперь называется кириллицей, это место является очень странным: почему это он, переписывая с кириллицы кириллицей же, считает нужным указать, что он именно пишет «из куриловицы»? Поэтому новейшие исследователи указывают, что под этой «куриловицей», о которой говорит поп Упырь Лихой, нужно понимать не нашу кириллицу, а именно глаголицу, которая действительно была изобретена Кириллом, и носила, очевидно, его имя. Теперешняя же кириллица получила свое имя позднее, когда предание об изобретении письменности Кириллом было еще живо, а о глаголице память уже исчезла. Поп Упырь еще помнил два алфавита — обычный (наш кирилловский) и глаголический. С глаголицы-то и переписывает на кириллицу (в нашем смысле) поп Упырь Лихой, и поэтому считает нужным это отметить, так как, вероятно, в его времена разбираться в глаголице было делом нелегким, а списывать с нее — делом редким. Это не есть одна догадка. Она находит подтверждение в тексте рукописи попа Упыря Лихого. Следы глаголического оригинала в виде нескольких глаголических букв Упыря Лихого остались в графике «Толкований» даже в копии XV в., в которой дошел до нас вместе с послесловием текст, списанный новгородским попом в 1047 г. «из куриловицы». А что Упырю пришлось списывать кириллицей с глаголического оригинала, в этом ничего неправдоподобного нет: мы знаем и другие древние (XI и XII вв.) русские тексты, несомненно списанные с глаголического подлинника; в некоторых из таких текстов (каковы так называемая «Евгеньевская Псалтырь» XI в., слова Григория Богослова XI в., «Толковая Псалтырь» — Толстовская XII в.) остались следом оригинала отдельные буквы или слова, писанные в сплошном кирилловском тексте глаголицей.

Затем, есть несколько отдельных свидетельств, которые указывают, что в XII—XIII вв. у нас среди грамотных людей было знакомство с глаголицей: это те записи, приписки, которые делаются на разных памятниках кириллицей вперемежку с глаголицей. Таким образом, несомненно, что глаголическое письмо существовало на Руси, но несомненно и то, что оно не пользовалось широким распространением. Кроме таких фактов, как труд попа Упыря Лихого, который счел необходимым глаголическую рукопись переписать кириллицей, нужно указать и на то, что глаголица у нас играла роль криптографии — «тайнописи» в приписках, содержание которых писавший не желал делать общедоступным, чтобы не всякий их разобрал, а только человек сведущий (см. выше). Есть и еще указания, что глаголическое письмо было известно даже в XI в.: это надписи на штукатурке храма св. Софии в Новгороде, о которых была речь раньше, и которые также говорят о времени, когда было еще знакомство с обоими шрифтами, при несомненном, однако, преобладании в смысле обычного письма кириллицы. Происхождение этих надписей, вероятно, объясняется просто: грамотные паломники-богомольцы, по тому же чувству, по которому где-нибудь на стенах делаются надписи и теперь, старались увековечить себя на стенах Софийского храма.

Все эти факты доказывают, что вопрос о существовании глаголицы в русской письменности не является праздным. Мы видим, что глаголица на Руси была, но распространена была слабо, преимущество было всецело за письменностью кирилловской, которая сохранилась и до сих пор в нашем печатном шрифте. Позднее XIII в. следов русской глаголицы уже нет.

Подводя итоги сказанному о письменности в России до принятия христианства, мы получим в результате:

  • 1) письменности, притом такой, которая была орудием литературы, дохристианская Русь не знала;
  • 2) известия о существовании письменности или относятся к употреблению письменных знаков в практических целях, либо не могут служить доказательством существования русской письменности;
  • 3) если эта «практическая» письменность и была, то круг ее применения был ограничен — и к литературе она не применима;
  • 4) из славянских алфавитов на Руси получила доступ и распространение кириллица; глаголица же, если и была известна, то как письмо случайное, не общепринятое;
  • 5) дохристианская русская литература оставалась традиционной, устной, обходившейся без письменности.

Совершенно изменилось положение литературы с принятием христианства (X в.). Христианство несло с собой целое новое мировоззрение и громадный запас словесных памятников, при наличии которых, несомненно, литература уже не могла обходиться без письменности.

Поэтому и в других странах, где появлялось христианство, и где не было раньше письменности, оно приносило и письменность, и свою литературу, без которой оно само немыслимо. Этим и объясняется, почему появление письменности обыкновенно связывается с появлением христианства (конечно, если у народа, принимающего христианство, не существовало раньше развитой письменности и сравнительно высокой культуры); как и другие славянские народы, русские славяне были в таком положении: у них до христианства не существовало ни письменности, ни развитой значительной культуры. Поэтому появившееся христианство с его письменностью, преимущественно религиозного характера, и было у них первым проводником письменных памятников новой, иной, нежели зачатки прежней, культуры. Эта новая культура с христианством и письменностью накладывалась на старую, слабую или первобытную, претворяла ее, сама изменялась в зависимости от почвы, на которую она ложилась. Какова же была та почва, те условия, при которых новая христианская культура стала жить на Руси? Этот вопрос ведет нас по необходимости к ознакомлению с тем, что Русь представляла собой в культурном и литературном отношении до появления в ней христианства.

Начнем с данных этнографии и лингвистики.

  • [1] По целому ряду списков с комментарием свидетельство Храбра издано И. В. Яги-чем: Исследования по русскому языку, I (СПб., 1885—1895), стр. 297 и сл.
  • [2] Это — текст исповедных молитв католических и краткое слово духовника кающимся, написанные на полях и свободных листах латинской рукописи X в.
  • [3] Из них набиралась дворцовая гвардия, телохранители императора.
  • [4] Его соображения изложены вкратце в «Древних памятниках русского письмаи языка» (2 изд., СПб., 1882), стр. А—5, 7.
  • [5] Подробности см. в статье В. А. Городцова в «Археологические известия и заметки»,1897 г., № 12, там же рисунок надписи; сам горшок находится в Историческом музеев Москве. Раскопки производились около с. Алекапова, Муроминской волости, Рязанской губернии.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>