Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Язык русского племени

Несколько иного характера данные, притом довольно ценные, мы можем извлечь из свидетельства византийцев почти того же времени (второй половины X в.), например из сочинения Константина Порфирородного «Об управлении государством». Он в своем сочинении говорит уже о прямо русских славянах, живущих по берегам Дона и Днепра. Известно в его сочинении место, где он перечисляет по именам днепровские пороги и описывает путешествие через них. В византийской транскрипции (не имеющей, как мы уже знаем, букв для целого ряда славянских звуков), правда, довольно сильно искажается русское произношение этих имен; но все же мы узнаем из этих имен, что уже в X в. русское племя представляло нечто обособленное от других славян в области языка, а стало быть, и в племенном отношении; например, он приводит название одного порога: Веровтф] (Verutzi): ясно, что в это время в живом русском произношении не было уже носового звука (ж-оп) (ср. старославянскую форму: вьржшти), и он заменялся, как видим и в последующее историческое уже время, простым звуком — у; a t + j в это время уже давало не «шт» (как в старославянском и праславянском), а ч (в греческой транскрипции — tQ; ь звучало, как весьма краткое (иррациональное) е; таким образом, теперь мы бы написали это слово так: «вьручи» (то есть кипящий, от слова «врети» — кипеть). Другой порог у Константина называется Ываоцт (Neasit), третий — Nmrpetyi (Naprezi), в которых нельзя не узнать наших слов: «неясыть» (старославянское — неясыть) и «напрези» (старославянское — напрж зи). Это совершенно ясно указывает на отсутствие в русском языке того времени и другого носового (а), который здесь, как видим, заменяется простым я, как ж — через у. Таким образом ясно, что эти чисто русские особенности языка уже тогда, в X в., вполне определились. Нечего говорить, конечно, о важности этого лингвистического свидетельства: оно говорит, что к X в. уже произошло отделение русского племени от родственных других славянских.

Отсюда прямой переход уже к другим источникам — к памятникам уже русского происхождения, говорящим о прошлом русского племени. Правда, эти памятники — источники более позднего происхождения (XI в.); но имея в виду обычную точность, верность и пунктуальность при копировании памятников в старой письменности, мы можем утверждать, что в народной памяти сохранились довольно точно представления о прошедших временах и событиях. Стало быть, свидетельства XI в. могут быть применены с известными оговорками к X, IX и даже к VIII вв. На первом месте среди этих источников стоит летопись, правильнее — «общерусский летописный свод», памятник XI в. И действительно, свидетельства летописи рассказывают, что русские славяне в VIII—IX вв. жили еще отдельными племенами, сохраняя в основе быта родовое начало, т. е. говорят точь-в-точь то же, что мы можем заключить и из других источников. Значит, мы можем в большей мере доверять нашей летописи, тем более, что весьма вероятно предположение, что она пользовалась для своих сообщений о русских и славянах не исключительно устными традиционными преданиями, а также и старыми письменными заметками, до нас не дошедшими. Летопись же, при ближайшем критическом ознакомлении с ее свидетельствами[1], дает такие указания на быт и культуру, отчасти миросозерцание русских славян в интересующую нас эпоху — накануне начала нашей исторической жизни[2]: 1) территория, которую занимали русские славяне в это время — та же, которую они занимают при начале своей истории (бассейн Днепра, Волхова и верховьев Западной Двины и Волги с Окой); 2) русское племя дробится уже на отдельные группы, имеющие свои племенные прозвища, отчасти в зависимости от характера местности поселения: поляне, древляне, кривичи, дреговичи, полочане, дулебы, бужане, волыняне, уличи, тиверцы и др.;

  • 3) родственная связь этих племен между собой и общерусская — со славянским племенем в целом сознается еще в XI в. вполне отчетливо;
  • 4) в культурном отношении эти русские племена в XI в. различаются довольно еще ясно: поляне — наиболее культурны: они «кротки», «тихи», сохраняют семейные нравы в чистоте, знают брак; древляне менее других культурны: живут «зверинским» обычаем, убивают друг друга, едят нечистое, настоящего брака не знают; кривичи также дики, у них есть и многоженство, погребение сожжением и т. д.; 5) черты быта русских, поскольку они отмечены летописью, подтверждают, что при племенном быте у них родовые начала еще свежи и живучи, родовой быт представляется развитым в подробностях (тризны, сожжение мертвецов; летопись подчеркивает «закон отец своих», «свой нрав» — у каждого племени). Вот почти все сведения общего характера, которые мы можем извлечь из нашей летописи относительно быта славянских племен в доисторический период[3].

Теперь является вопрос: можем ли мы, исходя из разобранных свидетельств иноземных и русских, восстановить хотя бы отчасти миросозерцание славян, их духовный облик времени доисторического или даже начала исторического? Условно мы можем дать положительный ответ. Здесь нам окажет помощь сравнительное изучение русского и славянского быта и быта других народов, которые проходили те же ступени развития, что и русские славяне. Восстановление же этого миросозерцания, хотя бы отчасти, для нас необходимо. Видимым выражением миросозерцания является литература народа. При отсутствии письменности литература эта, как мы знаем, традиционная устная по способу передачи, сохранения. Она, разумеется, может сильно изменяться, исчезать, недоступна нам непосредственно в прошлом. Но знать ее важно: письменность и христианство созидали иную литературу, а старую видоизменяли. Нам интересно знать, с чем пришлось иметь дело этой новой литературе, как эта новая литература развилась в связи со старой, ею найденной, и т. д.

На основании указанных свидетельств и показаний сравнительного изучения быта мы можем заключить, что задолго до начала христианства русские славяне обладали уже устной довольно развитой словесностью. Она была, несомненно, словесностью традиционной, тесно связанной с религиозными верованиями и миросозерцанием славян, причем в более позднее время, но еще до христианства, эта связь становилась все меньше и меньше. К началу исторической жизни русского народа эта связь уже, вероятно, совершенно ослабла, и остатки этих древних религиозных воззрений превратились в значительной степени в литературную условную форму, поэтических материал, сохраняясь в виде пережитков старины, служа уже целям преимущественно литературным, иллюстрируя более консервативный обряд, прямой смысл которого уже забывался. Этим объясняется то, что в позднейшей книжной словесности, которая, неся новое, впитала в себя и старое миросозерцание, на эту народную устную словесность имеются только незначительные намеки.

Выше было указано на то, что в нашей древней религии мы должны различать два слоя: так сказать, аристократический и демократический. От высшей аристократической религии до нас не дошло ничего, кроме имен божеств, да разве еще некоторых конкретных понятий, связанных с этими именами, например, определения Перуна как главного бога, Велеса как «скотия» бога. Что касается «демократической» религии, то здесь дело обстоит несколько лучше. На основании тех немногих сведений, которые застряли в старой книжной литературе, и на основании данных традиционной устной литературы, исторической этнографии мы можем заключить, что эти верования до принятия христианства были, в известной степени, те же самые, которые сохранялись долгое время и после, но в большинстве случаев уже с другим смыслом, то есть все эти верования в «бесов» (уже христианское определение), ведьм, домовых, водяных, русалок и т. д., став по преимуществу поэтическими образами, стали достоянием позднейшей и народной поэзии, т. е. должны рассматриваться уже не как чистое верование, а как поэтические образы, с которыми когда-то давно соединялся элемент веры, теперь ставший «суеверием», привычкой, а то и просто поэтическим мотивом, иногда формой. Обратимся, например, к пословицам. Пословицы воспроизводили миросозерцание народа иногда более рельефно, более полно и реально, чем иное целое поэтическое произведение устной словесности. В пословицах мы часто встречаемся с выражениями, очевидно связанными когда-то с религиозными верованиями, но уже переставшими быть таковыми: в том смысле, в котором пословицы встречаются, например, в XII в., они безусловно уже порвали всякую связь с религиозным содержанием, сохранив, и то не всегда, значение бытовое, общеэтическое. Если возьмем другую область — поэтическую — бытовую лирическую песню, восходящую по своему началу иногда ко времени доисторическому, то опять-таки найдем в ней те же фазы развития, что и в значительно более позднее время. Связь, когда-то бывшая с религиозными верованиями, несомненно, и здесь должна быть признана уже традиционной. С таким именно характером она продолжает существовать и в позднейшее время вплоть до XX в. Следы этой лирической поэзии, именно — в типичной ее форме, в форме причитания, отразились в нашей древней письменности, например, в знаменитом плаче Ярославны в «Слове о полку Игореве»: мы найдем полнейшие параллели ему в позднейшей народной словесности вплоть до настоящего времени. Эти воззвания к солнцу, к ветру, сохранившиеся и в позднейшей поэзии, несомненно, являются исключительно уже поэтическими приемами, без какого-либо следа религиозных, анимистических верований. Затем есть еще в древней письменности любопытное свидетельство о песенном творчестве: это известное место в «Поучении» Владимира Мономаха, где он просит прислать к нему невестку (то есть жену умершего сына) затем, чтобы вместе поплакать, вместо свадебных песен — указание на обрядовую поэзию; она в том же виде доживает до позднего времени.

Главное, что мы можем заключить из этих примеров — что такая поэзия существовала, и затем, что она являлась уже тогда (XI—XII вв.) в значительной степени традиционной.

Есть и еще одна группа памятников, из которых мы можем извлечь некоторые сведения об устной литературе: это поучения. Авторы «слов» и «поучений» — духовные лица разных рангов, должны были, конечно, касаться народных воззрений, часто совершенно противоречащих воззрениям христианским, и попутно народной словесности, как выражения нехристианских народных воззрений. Конечно, полного и беспристрастного представления о состоянии устной традиции в XI—XIII вв. эти памятники нам дать не могут, однако их свидетельства представляются очень важными и ценными. Эти поучения[4], конечно, со своей точки зрения смотрят на все народные верования как на «бесовские», и всякую песню и устную литературу других родов считают тоже «бесовской» и безусловно греховной и всю ее огулом бесповоротно осуждают; конечно, еще большим осуждениям подвергаются различные обряды. Но и из того указания на обряды, которое дается в этих поучениях, мы можем заключить, что и эти обряды являлись также традиционными, хотя уже отнюдь не носили формы ясно выраженной системы языческого богослужения; это жертвы божеству и только.

Таким образом, ясно, что религия славян в эпоху, предшествовавшую принятию христианства, была уже на ступени разложения. Многие воззрения или, не успев развиться, стали забываться или сделались уже не религиозным обычаем. Это наблюдение чрезвычайно важно, так как оно может окончательно решить вопрос о русской мифологии.

Как известно, в эпоху увлечения романтизмом, под влиянием работ братьев Гримм, и у нас пробовали воскресить на основании народных поверий и старинных преданий древнюю славянскую мифологию; при этом полагали, что у наших предков-славян могла быть такая же развитая мифологическая система, как у народов более культурных, и полагали, что эту-то именно мифологию народ и противопоставлял новой христианской религии. Пробовали отыскать следы этой мифологии в том эпосе, который стал открываться, главным образом, лишь в XIX в. Это направление имело своих увлеченных сторонников и среди русских ученых. Такими являются, прежде всего, Афанасьев, реконструировавший целую стройную мифологическую систему на основании сказок и поверий, и Орест Миллер, проделавший то же по отношению к былинам. Но если мы примемся за дело с более критической мыслью и объективностью, то для нас станет ясно, что никакого Олимпа, никаких стройных мифологических представлений у наших древних предков не было, да и быть не могло уже из-за одной их малокультурности.

Решая подобным образом вопрос, мы неминуемо должны поставить и другой: имеем ли мы действительно выражение каких бы то ни было мифологических верований народа в VIII—IX вв. в песнях, которые поются в XIX в.? Ответ на этот вопрос, конечно, современная наука дает отрицательный; даже наиболее поэтичный из древних памятников — «Слово о полку Игореве» — наиболее полно отражающий древние народные воззрения и верования, не дает нам никакого права говорить о каких-либо мифах. Действительно, если бы народное сознание было наполнено известными образами, и эти образы были мифами, то в древней письменности мы, безусловно, имели бы отражение этих мифов. Многое из того, что считалось прежде мифическим в народной поэзии, при сравнительно-историческом изучении получило совсем иное освещение. Изучение былины и сказки привело к такому же результату: основа былины и сказки может быть и очень древняя, но в ней не заключается никаких мифологических начал, а она является, безусловно, отражением исторических событий, фактов (в широком смысле слова). Несомненно, что в рассказах о богатырях мы имеем дело не только с обыкновенным рядовым отражением жизни и быта, но и с отражением известных исторических событий. Самая древняя стадия нашего эпоса, доступного нам, стоит, безусловно, на точке зрения уже исторической. И действительно, по установлении такого взгляда на содержание устной поэзии, для нас станет совершенно ясным отражение ее и в письменности. Подходя с этой точки зрения к народной поэзии и книжной литературе, мы можем установить, быть может, связь рассказов начальной летописи с народной поэзией. Такие рассказы, как об Олеге, Ольге, Игоре, частью о крещении Руси и прочие, вполне возможно, представляют в некоторых своих чертах именно отражение народной устной поэзии. Стало быть, если мы когда-либо и переживали действительно мифологический период, то он должен относиться ко времени несравненно более древнему, а никак не ко времени перед принятием христианства.

Вот те общие положения, которые мы должны принять по отношению к народной словесности, то есть к устной литературе этого древнейшего исторического периода.

Полученные нами выводы если и утверждают мысль, что и до христианства у нас была традиционная поэзия, отлившаяся в формы, аналогичные дошедшей до нас устной поэзии, то они же говорят и о том, что о содержании этой поэзии доисторического времени мы можем только гадать, а содержания ее почти не знаем: оно не дошло. Таким образом, устная поэзия должна быть изучаема, но не в качестве поэзии древнейшего периода, а как один из элементов, который имеет место при создании в течение ряда веков исторической жизни миросозерцания русского народа, которое и выражается как в устной, так и в письменной литературе уже исторического периода.

После этих предварительных замечаний нам представляется возможность еще ближе подойти к исторической эпохе, при изучении которой мы, конечно, будем теперь стоять гораздо тверже, так как в нашем распоряжении есть уже целый ряд фактов и наблюдении, хотя часто отрывочных, не связанных между собой, но все же точных и исторически достоверных.

  • [1] Эти свидетельства сосредоточены, главным образом, в начале летописи (рассказо происхождении Руси).
  • [2] Не вдаваясь в подробности, ограничимся лишь выводами, к которым пришлидо настоящего времени историки русской культуры.
  • [3] Данные по истории русского племени и русского языка изложены обстоятельноу Л. А. Шахматова, «Введение в курс истории русского языка. Часть I. Историческийпроцесс образования русских племен и наречий» (издание Студенческого издательского комитете при Историко-филологическом факультете Петроградского университета). Петроград, 1916. Введение это представляет новейшую обработку прежнихработ А. А. Шахматова, объединяя новейшие данные, полученные до сих пор лингвистикой, с подобными же работами в области древней письменности. Сюда же можноприсоединить статью В. Пархоменка «Русь в X в.» (Известия отделения русского языкаи словесности Академии наук, 1917, кн. 2, стр. 127—140), дающую некоторые дополнения к мыслям А. А. Шахматова.
  • [4] Ряд таких поучений издан в последнее время Н. Галъковским в качестве приложения к его труду «Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси» (Харьков,1916) в Записках Московского археологического института, т. XVIII (М., 1913).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>