Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Христианство на Руси и его роль

Конечно, дата учебников — 988 г. — теперь уже никем не может серьезно приниматься. Путем научных исследований по вопросу о крещении Руси установлено довольно прочно, что христианство, безусловно, существовало на Руси до 988 года, и не только существовало, но и пользовалось известным признанием, во всяком случае мыслилось как религия, равноправная язычеству. В рассказе летописи о договоре Игоря (945) с греками упоминается о существовании «соборной» церкви Ильи в Киеве. Конечно, мы не будем вдаваться в подробности толкования этого слова «соборная» в том смысле, что раз церковь носила название «соборной», то, значит, были и другие, не соборные, то есть «соборная» — будто бы значит главная среди других церквей, из чего можно бы заключить, что во времена Игоря было в Киеве несколько церквей. Это толкование едва ли возможно: по смыслу места[1], русские христиане приносят клятву, заключая договор в церкви Ильи (находящейся в Киеве), церкви «соборной», то есть просто в церкви, куда обыкновенно собирались; летопись хочет указать лишь на то, что, так как варягов-христиан было в Киеве (среди дружины) много, то у них уже была и своя церковь. Во всяком случае несомненно то, что церковь в Киеве существовала при Игоре, и христианство пользовалось признанием в кругу правящих сфер — князя-язычника и языческой части его дружины. Таким образом, мы можем видеть, что христианство безусловно существовало на Руси до Владимира. Подробно на этом вопросе мы останавливаться не будем[2].

Приходя на Русь, христианство, как миросозерцание, должно было тотчас же определять свое отношение к язычеству. Вопрос об этом отношении христианства к дохристианскому миросозерцанию весьма важен и для истории русской литературы. Действительно, древнее язычество, как бы скудно оно ни было по своему развитию (см. выше), должно было составлять особое миросозерцание, к которому привыкли, за которым была большая давность. Христианство несло новое миросозерцание, которое должно было вытеснить прежнее, чтобы стать самому на его место. Вытеснить целое миросозерцание — дело нелегкое и небыстрое. Поэтому христианство должно было вступить в борьбу с этим старым миросозерцанием. Вот этот-то процесс борьбы и, как ее следствие, взаимодействие двух миросозерцаний и является чрезвычайно важным в течение всего древнего периода нашей истории литературы, не только киевского, но и московского, и доходит в некоторых своих проявлениях даже до сих пор: во всяком случае с последствиями этого симбиоза двух миросозерцаний мы встречаемся и до сих пор. Что же касается применения в данном случае общих законов культурной истории, то здесь замечается довольно полная аналогия между Русью и другими варварскими народами. Везде, где христианство вступало в свои права, ему приходилось сталкиваться со старым миросозерцанием, и везде оно вступало в аналогичную борьбу, везде происходил и аналогичный процесс. Прежде всего нужно отметить, что новое христианское миросозерцание считало себя (да и на деле было) во многом диаметрально противоположным тому, которое оно вытесняло. Христианство X в. отличалось своего рода нетерпимостью в том смысле, что, признавая себя единственно правильной религией, оно отвергало целиком все прочие нехристианские, считая их произведением темной, враждебной силы — «бесов» (по христианской обычной терминологии), причем все вообще нехристианские религии (исключая, разве, древнееврейскую религию) обобщались: магометанство, еврейство, философское античное язычество ставились на одну доску с языческой религией первобытного человека. Таким образом, христианство неминуемо должно было требовать полной замены прежнего миросозерцания новым. Но эта замена не могла никогда и нигде произойти сразу, вдруг: наступала переходная эпоха. При этом переходная эпоха у разных народов бывает различна: у народов более культурных менее продолжительна, но более глубока, у народов менее культурных — более продолжительна и менее глубока, так как христианство предполагает известную культурную подготовку как религия культурная, возвышенная. Что касается положения дела у нас, русских, то у нас, как мы говорили, эта переходная эпоха была необычайно продолжительна. Как известно, выработка христианского миросозерцания не закончена еще и до сих пор, не только в низших слоях народа, но и в более высоких слоях его, даже у интеллигенции. Везде (даже у народов очень культурных, какими, например, являлись греки и римляне) этот процесс сводится к одному — к применению закона культурных переживаний. Этот закон состоит в том, что то, что раз приобретено в культуре, не исчезает бесследно, а продолжает жить, хотя бы на смену ему явился и новый фактор, причем этот старый фактор видоизменяется, вступая во взаимодействие с новым фактором, или продолжает развиваться в таком видоизмененном виде, или же служит материалом для образования нового культурного фактора. На истории христианства у средневековых народов легко проверить это наблюдение. Христианство, как учение, заключающееся в определенных положениях, основанных на священном писании и определенном его истолковании, нигде не заменило собой целиком старого миросозерцания, на смену которого оно пришло. Даже в таких культурных странах, как Греция, Рим, Александрия, страны Востока, где, кажется, могли бы вполне проникнуться сущностью христианского учения, оно нигде не прививалось в массах в своем чистом, идеальном виде — везде вступало во взаимодействие, отчасти, так сказать, компромисс с прежней культурой, на смену которой оно появлялось, изменяясь и само кое в чем под влиянием этой культуры, то более, то менее. На этой почве еще очень давно стали вырабатываться отдельные типы христианства, главным образом, тип христианства восточного, то есть византийско-греческого, и западного, то есть римского, о которых мы говорили раньше. Это значит, что христианство, развиваясь, вступило на почву взаимодействия с местными старшими культурами Востока и Запада. Что касается восточного христианства, разработанного отцами церкви в первые века христианской эры, то оно представляет, как система, не что иное, как результат взаимодействия христианских начал с началами греческой, в том числе платоновской философии, отчасти мистических идей старого Востока. Таким образом, даже в наиболее культурных странах древнего мира, где разница между старым языческим и новым христианским миросозерцаниями была уже не так велика, и там приходилось христианству идти на компромиссы. Тем более это должно было иметь место там, где дохристианское миросозерцание очень отличалось от христианского, стояло несравненно ниже его. Там христианству даже для того, чтобы в своей основе стать доступным, приходилось делать довольно крупные уступки, постоянно приходилось или поглощать целиком старое миросозерцание, или идти на уступки в областях, менее существенных в смысле догмы, так что получалась любопытная амальгама, состоящая из переплетающихся воззрений, принесенных христианством, со старыми дохристианскими воззрениями. Это явление обыкновенно носит название двоеверия. Это двоеверие, как мы замечали, не кончилось у нас среди простых масс народа еще и до сих пор; что же касается киевского периода, то оно оставляет характернейшую черту всей народной жизни этого времени. В силу этого оно ярко отражается как на устной словесности, так и — слабее, впрочем — в письменных произведениях; с этой-то точкой зрения нам постоянно приходится считаться с двоеверием в рассмотрении нашей литературы как отражения миросозерцания того или иного времени. Чтобы учесть это явление в его значении для понимания литературы, нужно с ним познакомиться несколько пристальнее.

Мы сказали, что двоеверие отразилось и в устной и в письменной литературе. Что касается литературы устной, то мы относительно ее знаем для древнего периода так мало, что ничего определенного сказать не можем. О том, что мы можем заключать о содержании устной литературы в киевский период, уже говорилось в своем месте раньше; на основании же сказанного и того, что мы знаем об отношениях христианства к народному мировоззрению, как нехристианскому (о чем также выше), а также об отношениях представителей христианства к этому миросозерцанию, поскольку оно отразилось в письменности, мы вправе предполагать, что в устной словесности киевского периода элемент двоеверия, как и естественно в эпоху смены мировоззрения, был выражен особенно отчетливо, с вероятным даже преобладанием старых элементов в малокультурной и плохо понимавшей христианство массе. Далее этих общих, в значительной степени априорных предположений идти мы не можем. Что же касается литературы письменной, то здесь мы, конечно, можем судить более точно. Прежде всего, нужно принять во внимание, что эта письменная литература Киевской Руси является в значительной степени наследием литературы византийской. Поэтому нам нужно взглянуть на эти отзвуки идей византийской христианской литературы в литературе русской: тогда нам многое станет ясным. Конечно, дать в кратком очерке характеристику византийской литературы дело очень трудное; придется иметь в виду лишь самые общие черты. Но это сделать необходимо, так как самые первые памятники нашей оригинальной литературы получают свое объяснение прежде всего из той же литературы византийской.

Естественно, прежде всего желательно по возможности представить себе новый фактор — византийское миросозерцание как источник претворения русского дохристианского. Византийская христианская литература давно уже определилась, пройдя к IX—X в. все главнейшие стадии своего развития, переварив все ранние влияния, выработав твердые уже формы. Прежде всего она уже определила себе цену: византийская христианская литература решительно отвергала всякую другую литературу нехристианскую, независимо от ее содержания, в лучшем случае низводя эту чужую литературу на степень материала, и то не первого разряда, для своих построений, как поступила она, например, с литературой античной. Это отрицательное отношение, хотя несколько смягченное, относится и к христианской, но западной литературе: она по временам даже приравнивается к нехристианским. Это беспощадноотрицательное отношение определило основной фон византийской литературы. Все, выработанное до христианства, совершенно исключалось из области христианской литературы, то есть единственно возможным мировоззрением становилось христианское мировоззрение, притом в той форме, какую ему придала своя греко-византийская культура. С этой точки зрения становится понятно, почему византийская письменность старалась чуждаться народного мировоззрения и народно-устной традиционной литературы, как своей, так и тех народов, к которым приходила эта письменность с христианской проповедью. Этим же объясняется, почему отзвуки дохристианской литературы и в нашей письменности, всецело ставшей в зависимость от византийской, так слабы. Но это вовсе не значит, чтобы следы влияния этих дохристианских воззрений были и на самом деле так незначительны. Христианство несет новое цельное мировоззрение, но оно является не на пустое место, ввиду чего неминуемо вступает во взаимодействие с тем, что было до него. Книжная литература у нас прежде всего переводная, чужая, потом это литература меньшинства, за ней остается туземная литература — массы, но эта литература нам мало доступна для изучения, она почти исключительно устная (см. выше). Характерной чертой всего древнего периода русской литературы является поэтому преобладание у нас литературы переводной над литературой оригинальной. Этот факт объясняется из общих же культурных данных. Везде, где является своя новая литература, она является приспособлением, подражанием более высокому в культурном отношении образцу. Позднее уже на почве этого подражания будет развиваться своя самостоятельная литература.

Таким образом, вот общие положения для истории развития нашей начальной книжной литературы:

  • 1) появление письменности, заимствованной из византийско-славянского источника;
  • 2) отрицательное отношение этой письменности к дохристианской литературе и к дохристианским воззрениям, следствием чего является очень медленное усвоение христианского учения народными массами;
  • 3) отрицательное отношение к западной христианской литературе и мысли;
  • 4) преобладание переводной письменности над своей;
  • 5) элементы двоеверия в литературе, как устной, так и письменной;
  • 6) областной принцип развития литературы в связи с этнографическим составом племени.

Книжная литература, как было указано, становится уделом людей более образованных, и лишь для этой сравнительно незначительной части общества христианство в более полном и точном виде становится более доступным. Но результат получается один и тот же, что в Византии. Устная литература начинает отчуждаться от литературы письменной, литература культурных слоев общества и литература некультурных — народная устная традиционная литература — оказывают друг на друга слабое влияние. Однако нельзя сказать, что такого влияния совсем не было. Несомненно, известное влияние мы можем заметить. С одной стороны, это будет влияние устной литературы на письменную, с другой — явление обратное, то есть влияние книжной, письменной литературы на устную. Литература народная, как традиционная, продолжает существовать в народных массах, представляя в своем содержании преобладание элементов нехристианских, дохристианских, языческих, литература книжная — преобладание элементов христианских. Таким образом, отмеченный ранее факт деления нашей литературы на две отдельные отрасли: на устную и письменную, получает объяснение историческое из отношений христианства к язычеству уже по существу[3]. Еще в XVI в. произносятся обвинения против устно-народной литературы, хотя эти обвинения и не достигают почти никакой цели. Отцы Стоглавого собора повторяют по существу то же, что говорило, вероятно, духовенство X—XI вв. Стало быть, этот процесс не мог совершиться так просто и быстро, раз мы видим такую медленность в изменении отношений на протяжении нескольких веков. Таким образом, литература постоянно двоится. С одной стороны — развивается народно-устная литература, с другой стороны — письменная. Обе ветви литературы, хотя и не признают друг друга, но невольно вступают во взаимодействие. И здесь мы находимся в чрезвычайно невыгодном положении, так как нам мало знаком один из двух входящих во взаимовлияние элементов; изучая литературу древнего периода, мы говорим об устной литературе очень немного, не потому, конечно, чтобы она не заслуживала подробного рассмотрения, а по той простой причине, что она нам недостаточно известна. Поэтому получается одностороннее освещение литературных фактов, которого, конечно, никогда избегнуть не удастся. Это обязывает нас придерживаться особенного метода при изучении всей нашей древней литературы, вплоть до XVII в., именно: мы должны постоянно памятовать, что письменная литература не выражает всего содержания нашей литературы, и что мы, при невозможности точно учесть ее в полном объеме, должны постоянно вращаться в области лишь более или менее вероятных предположений, говоря о древней литературе во всем ее объеме. Этим, собственно говоря, и определяется та программа, которой мы должны держаться при изучении литературы киевского периода.

  • [1] Это место читается так: «а хрестеяну Русь водиша роте в церкви святаго Ильи...се бо бе сборная церкви, мнози до беша Варязи хрестьяни».
  • [2] Подробное изложение этого вопроса можно найти в специальной монографии пре-осв. Макария «О христианстве на Руси до Владимира» (СПб., 1868); также см. Е. Е. Голубинского, «История русской церкви» (изд. 2, М., 1901), т. I, и Влад. Пархоменка «Началахристианства на Руси» (Полтава, 1913).
  • [3] Но что это деление, хотя и по существу, конечно не то, против которого приходилось возражать выше, это само собой ясно.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>