Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Литература житийная

К этой литературе тесно примыкала и литература специально «четья», которая, в свою очередь, входила отчасти и в богослужебную. Так, к числу таких памятников древнейшего периода русской литературы относится прежде всего литература учительная, содержащая церковные поучения, литература церковно-историческая, главным образом жития святых. Несомненно, что и в церковной практике эта литература имела немалое значение. Нужно иметь в виду, что теперешний обычный церковный устав во многом отличается от древних уставов; он изменялся сравнительно с древним в смысле упрощения и сокращения, при сохранении, однако, существенного. Древние уставы сохранились более или менее лишь в некоторых наиболее строгих по своим уставам монастырях: служба по этим уставам, сравнительно с обычной, осложнена внесением (особенно вечернее богослужение) целого ряда песнопений и чтений; для этих-то последних и доставляла материал житийная и учительная литература. Конечно, раз чтение таких книг небогослужебного характера в узком смысле слова входило, как необходимый элемент, в наше древнее богослужение, то, несомненно, должен был существовать и материал для такого чтения; такие сочинения должны были являться в переводах с греческого в славянской и русской письменности. Действительно, такие пособия церковно-исторического и в то же время учительного характера мы и видим в нашей древней литературе. Это, во-первых, «Пролог», во вторых — «Четьи-Минеи», за которыми следуют многочисленные отдельные жития и сборники житий разных наименований и состава.

«Пролог» по-гречески называется «Синаксарем» (Synaxarion), «Минологием» (Menologion)[1]. Пролог состоит из ряда сказаний о жизни святых, преимущественно мучеников (что объясняется из истории «Пролога», о чем ниже), расположённых в порядке чисел и месяцев применительно ко дням церковной памяти каждого святого. Эти сказания большей частью краткие[2]. «Минеи» же состоит из житий святых более обширных, расположенных по тому же плану.

История «Пролога» до сих пор является одним из наиболее запутанных вопросов истории русской литературы. По-латыни «Пролог» называется очень характерно: «Martyrologium», то есть чтения о мучениках (от греч. martys и logo). Действительно, в Пролог вошли прежде всего сказания о мучениках. Это объясняется историей развития самого памятника в связи с общей историей агиографии в древней церкви. В первые века христианства мученики, как защитники и проповедники нового учения, пользовались особенным уважением: это своего рода герои или богатыри правой веры; на их гробах или на местах их мучений совершалось богослужение в их память и прославление; они впервые являлись в глазах людей святыми. Поэтому-то прежде всего в христианской литературе мы и встречаемся со сказаниями о мучениках. Эти сказания и составили первоначальное содержание «Пролога»; памятники, содержащие эти сказания, располагались в календарном порядке, приурочиваясь ко дню кончины или прославления мученика. Конечно, далеко не весь календарь был заполнен сразу, многие числа месяцев оставались пустыми и заполнялись лишь постепенно, позднее[3]. С накоплением в христианской литературе понятий о другого рода святых и эти последние получают место в календаре и в Прологе, причем мы замечаем любопытную «иерархию» святых в размещении под данным числом (если их было несколько): сначала помещаются жития мучеников (они как бы считаются самыми древними и важными из святых по своему значению); после мучеников по степени святости и важности идут исповедники, которые, хотя и не приняли мученической смерти за свои убеждения, но много пострадали, твердо и неуклонно исповедуя их; за ними идут святители, лица, носившие высокий духовный сан, которые по своему положению сделали много для распространения христианской веры и самого сана удостоились за свои подвиги; далее идут преподобные, среди которых, в свою очередь, замечается известная «иерархическая» последовательность, деление на классы: просто преподобные, пустынники, столпники, Христа ради юродивые и т. д. Таким образом, получается своеобразная градация, по которой и распределяются святые, постепенно заполняя календарь. Это распределение, основанное на историческом развитии самого христианства, и отразилось в Прологе при распределении святых по числам: если случалось, что на одно число месяца приходилась память не одного святого, а нескольких, то строго придерживались именно этой иерархии: житие мученика будет стоять впереди, затем будет идти житие исповедника; житие исповедника всегда будет предшествовать житию святителя или просто преподобного и т. д. Эти-то жития по церковным уставам и полагалось обыкновенно читать в церкви во время утрени. Включив сюда общехристианские памяти о событиях из жизни Христа (праздники Господние) и Богородицы (богородичные), получим довольно полное и точное представление о составе древнейшего «Пролога».

Жития «Четьих-Миней»[4] отличаются от житий проложных, как указано было, прежде всего своим размером и способом изложения: тогда как проложное житие обыкновенно кратко, является в большинстве случаев лишь констатированием фактов из жизни святого, и то немногих, как бы «послужным списком» данного святого, житие «Минеи» — это целый литературный памятник, подчас довольно обширный; житие «Пролога» иногда имеет, как сказано было, не более, как десяток-пол- тора строк (в древнейшем виде «Пролога»), житие «Минеи» достигает иногда десятков и сотен страниц; в минейном житии после биографии святого, которая излагается довольно подробно, идет изложение всех известных его подвигов и чудес, совершенных при жизни, затем подробное описание смерти святого, особенно если это был мученик; далее идет обыкновенно описание ряда чудес, которые сотворил святой после своей смерти, и благодаря которым, так сказать, определяется в глазах всех его святость; иногда рассказ заканчивается обширной похвалой святому, молитвенным к нему обращением. Понятное дело, что такие обширные жития составлялись довольно медленно: для их написания требовалось много материала, а иногда большое искусство, большой литературный талант; поэтому жития полные появлялись в христианской литературе гораздо медленнее, нежели деловые, краткие заметки — жития проложного характера. Поэтому само число житий, помещавшихся в «Четьих-Минеях», было несравненно меньше, чем число житий проложных, и многие святые, жития которых имелись в Прологе, не были совсем представлены соответствующими житиями в Минеях. Но все же число их было настолько значительно, что из них составлялись отдельные, иногда большие по размеру сборники. Жития святых читались в церкви не только как интересные для верующих воспоминания, но им придавалось большое значение и в дидактическом смысле: жизнь святого рассматривается как образец, достойный подражания. Когда этих пространных житий стало набираться много, то они стали соединяться в сборники, где, подобно проложным, располагались по месяцам и дням, применительно к дням памяти самих святых. Различие между «Прологом» и «Минеями», таким образом, будет сводиться как к размеру и составу житий, так и к степени заполнения календаря памяти по месяцам, и к самой истории, различной для того и другого в прошлом; тогда как Пролог довольно быстро заполнял весь год, причем на многие дни приходилось даже не одно житие, а несколько, «Минея» заполнялась гораздо медленнее. В X—XI вв. в греческой Минее было еще много дней, совершенно не заполненных житиями[5].

Оба эти памятника, «Пролог» и «Четья-Минея», из Византии перешли очень рано на Русь. В истории их появления возникает вопрос: который из них перешел раньше? Вопрос о родине перевода Пролога и о времени появления его на русской почве представляется в науке вопросом еще спорным. Насколько можно судить по сделанным до сих пор исследованиям, история «Пролога» в древнейшую эпоху на славяно-русской почве сводится к следующему[6]. Если возьмем наиболее древний список русского «Пролога» (относящийся к концу XIII в.) и такой же южнославянский список (относящийся тоже к XII—XIII вв.), мы заметим между ними в части, восходящей к греческому оригиналу, полное сходство — доказательство того, что в основе русских и южнославянских текстов лежит не только один греческий оригинал, но и один переводной текст. Где и когда был совершен этот перевод с греческого? В научной литературе существуют по этому поводу разные мнения: по одному, перевод «Пролога» сделан на Руси и уже отсюда распространился на юге славянства. В этом, говорят, убеждает присутствие в южнославянских списках «Пролога» житий русских святых (Феодосий Печерский, Борис и Глеб, Ольга, князь Мстислав). Но, по мнению иных, вывод этот оказывается не вполне точным. Дело в том, что жития некоторых из русских святых оказываются взятыми совершенно из различных источников в русских списках, с одной стороны, и в списках южнославянских — с другой; южнославянские же святые и здесь и там одинаковы. Это наблюдение прежде всего показывает, что при переводе с греческого в «Прологе» были сделаны дополнения (русских и славянских святых в греческом «Прологе» нет). Возникает естественный вопрос: кто вставил в перевод с греческого текста жития русских и славянских святых? Вопрос усложняется тем еще, что редакции этих житий (Бориса и Глеба, Феодосия Печерского и др.) в русском и южнославянском «Прологе» различные, так что предполагать, что перевод возник на русской почве (где вставлены русские святые) и затем был перенесен к южным славянам, нельзя. Кроме того, судя по наличным древним спискам «Пролога», эти русские памяти распределены неравномерно: если памяти Бориса и Глеба и Феодосия Печерского находим во всех, как южнославянских, так и русских, то память Мстислава попадается лишь изредка, но также и в южнославянских, и русских списках «Пролога». Затем, по отношению к памяти Феодосия также есть особенность: в одних южнославянских текстах мы находим лишь память (а не житие) его, в других (более поздних) и житие, уже построенное на известном Несторовском[7]. Все это ведет к выводу, что эти русские памяти и жития попадали в «Пролог», как русский, так и южнославянский, по спискам разновременно. Только относительно Бориса и Глеба и Ольги можно сказать, что они составляли принадлежность первоначального славянского текста «Пролога», и то это правильно будет относительно только памяти, а не житий, которые в «Прологах» русских и южнославянских не совпадают по текстам. С другой стороны, в иных местах и южнославянских текстов «Пролога», восходящих к греческому тексту, мы имеем несомненные указания на то, что перевод этих мест делался с греческого именно русским человеком. Например, в рассказе о синайских пустынниках, которых перебили сарацины, племя этих сарацин называется «глазатые», по-гречески: vlemmides (от слова vlemma — глаз). Такой перевод дает ясное указание на то, что переводчик этого рассказа был русский, так как южнославянские языки не знают слова «глаз»: этому слову в этих языках везде соответствует старославянское слово «око»; и этот перевод «глазатые» мы находим во всех южнославянских текстах «Пролога». Это говорит как будто в пользу русского перевода «Пролога». Но в то же время в значительном количестве случаев находим места, которые ясно указывают на перевод на одно из наречий южнославянских. Таким образом, вопрос запутывается. Становится ясно только одно, что решение вопроса о переводе «Пролога» в смысле того, что он совершен целиком в России, признано удовлетворительным быть не может; с другой стороны, и предположение, что перевод целиком совершен южным славянином, также принято быть не может. О времени появления «Пролога» на славянской почве есть хронологические указания. Старшие списки русского и славянского «Пролога» относятся к XII—XIII вв. В самом составе «Пролога» мы имеем также хронологические данные, указывающие на то время, раньше которого он переведен быть не мог, именно, в сказаниях о русских святых. Так, Борис и Глеб были убиты в 1015 г., Феодосий Печерский умер в 1074 г.; князь же Мстислав Киевский — в 1132 г.; стало быть, список «Пролога», в который входят все эти жития, не может восходить по оригиналу ко времени более раннему, чем первая половина XII в.; а эти святые находятся одинаково и в русских и в южнославянских списках. Но попали эти памяти и житиям в Пролог разновременно, как мы видели выше, и притом во все Прологи: Борис, Глеб и Феодосий — раньше, позднее — Мстислав. Таким образом, можно предположить, что при переводе внесены были лишь памяти Бориса и Глеба, а также Феодосия; а могло это совершиться лишь после признания их святыми (канонизации); если Борис и Глеб прославлены были уже при Ярославе, то Феодосий позднее, около 1108 г.[8]; стало быть, если внесение памятей Бориса и Глеба совершено единовременно с переводом «Пролога» с греческого, то перевод ранее прославления Феодосия совершен быть не мог. Таким образом, вопрос о времени появления славянского перевода «Пролога» может считаться приблизительно решенным, то есть он явился в переводе с греческого не ранее качала XII в. А после 1132 г. внесены были как в южнославянские, так и в русские тексты память и житие Мстислава. Как могло это произойти, мы догадываемся: южные славяне и русские еще в XII в. находились в тесном общении не только литературном, но и церковном, стараясь поддержать единение русской и полусвободной болгарской церкви (о чем ниже), результатом чего могло быть и общее дело перевода «Пролога» и внесение в него одинаково признаваемых той и другой церковью (в отличие от греческой) памяти и внесение Мстислава, если это единение было и в XII в. С этим согласны и данные языка «Пролога»: он не может быть отнесен к IX или X в.[9] Гораздо (как мы видели) труднее решить точно, где был переведен «Пролог». Единственное, что мы можем предположить в этом случае, что «Пролог», при его пестром составе (русские, южнославянские, греческие памяти) и при пестроте языка перевода (южнославянская струя и русская), был переведен где-то там, где возможна была совместная работа русских и южных славян, причем перевод делался не одним, а компанией славян, в числе которых были болгары (большая часть «Пролога» по языку указывает именно на них), но, кроме них, был один или несколько человек и русских. Если это предположение правильно, возможно предположение и относительно места приблизительно в таком виде: перевод совершен там, где сталкивались русские и южные славяне вместе — в культурном греческом центре (где и мог быть совершен перевод). Таким центром в XII в. для славян и русских скорее всего был Константинополь[10]. То, что «Пролог» мог быть переведен именно в Константинополе скорее, чем где-либо, например, на Афоне, также центральном месте для славян и русских, на это имеются косвенные указания в самом составе «Пролога»: в славянском тексте (иначе, в его греческом оригинале) мы встречаемся с чисто частными, местными памятями и богослужебными указаниями, которые касаются исключительно константинопольских церквей и их святых и в других местах не чествуются[11]. Отсюда вероятно, что наш «Пролог» был переведен со списка, употреблявшегося в Константинополе. Мысль же о том, что переводился он несколькими переводчиками, основывается и на том, что в разных местах «Пролога» одно и то же греческое слово передается различными славянскими словами, чего не было бы, если бы переводчиком было одно лицо. Остается еще один вопрос: возможно ли такое соединение болгар и русских для перевода в Константинополе? На этот вопрос мы можем ответить скорее всего утвердительно. Мы знаем, что русских людей, в том числе и достаточно образованных, было всегда немало в Константинополе; в частности, мы встречаемся с ними в известном монастыре Феодора Студита, бывшем как раз центром церковно-литературной деятельности в XI—XII вв.: известно, например, что Феодосий Печерский, приняв в основу своей обители Студийский устав, посылал за ним именно в Константинополь, в монастырь Феодора Студита, где и был сделан перевод устава для Феодосия; еще в XIV в. (около 1350 г.) русский паломник Стефан Новгородец вспоминает, что из этого монастыря посылали много книг (разумеется, славянских) на Русь[12].

Таким образом, приходится признать, что славянский перевод «Пролога», в дошедшей до нас его форме возник не раньше XII в., причем переведен он был, вероятно, в Константинополе группой людей, среди которых были и южные славяне, и русские; этим переводчикам принадлежат дополнения отсутствующих в греческих текстах житий и памятей русских святых.

Теперь для нас становится ясным поставленный раньше вопрос о том, что перешло на Русь раньше: «Пролог» или «Четья-Минея»? Перешла раньше, несомненно, Минея, так как Пролог переведен лишь в XII в.; что же касается Минеи, то она явилась в славянском переводе не позднее X в.: древнейшие сохранившиеся списки «Четьих Миней» (например, известная «Супрасльская рукопись») относится к началу XI в. и началу XII (русского письма — «Успенская» Минея за май месяц). Есть основание предполагать, что и в России «Четьи-Минеи» были известны уже в начале XI в.[13] Таким образом, вместе с остальной церковной литературой на Русь перешли и «Четьи Минеи», а затем принесены были и «Прологи»: те и другие представляли обширные сборники житий святых, давали молодой русской литературе сразу большой запас этого рода памятников. Эти книги служили не только для церковного чтения, но и для назидательного, домашнего. Они, особенно «Пролог», получили большое распространение в Древней Руси и очень быстро акклиматизировались. «Пролог» на Руси стал быстро пополняться новыми материалами; скоро размеры его настолько увеличились, что уже в XIV в. он превосходил раза в три греческий текст «Пролога». «Пролог» расширялся не столько благодаря прибавлению новых житий, новых святых, сколько расширению его особенно способствовало то обстоятельство, что к старым житиям прибавлялся новый, иной характерный материал. После жития данного дня прибавлялась не только какая- либо местная легенда (что было редко), но и небольшое поучение, поучительный рассказ; и те, и другие брались почти исключительно уже из готовых славянских переводов других памятников: патериков, сборников поучений, отдельных популярных житий (например, жития Варлаама и Иоасафа). Это развитие «Пролога» на Руси (у южных славян этих добавлений не видим) объясняется тем, что Пролог имел не только историческое и богослужебное значение, но несомненно и дидактическое: всякое житие в глазах читателей имело именно такой поучительный характер, как жизнеописание святого, которому надо подражать, на примере которого надо учиться, иллюстрировало какое-нибудь правило, нравственное положение (например, о нестяжании, о любви к ближнему). Таковы уже древнейшие русские тексты «Пролога». Таким образом, уже в XIII в. Пролог является одной из распространеннейших и одной из любимых книг на Руси. Поэтому Пролог оказывает очень большое влияние на нашу письменность, а также позднее и на нашу устную словесность. Он является распространенным не только в Киевской Руси, но позднее и в Руси Московской, и доживает в переработках в массе цельных списков, выборок и печатных изданий вплоть до наших дней. Пролог лежит в основе целого ряда духовных стихов, народных легенд[14].

Кроме «Пролога» и «Четьей Минеи» существуют и отдельные жития святых, которые тоже иногда соединяются по тому или иному принципу в сборники, подобно Минеям и «Прологам» еще на греческой почве. И некоторые из таких сборников известны уже в киевское время; такой переводной тип сборников представляют у нас патерики. Этих переводных патериков известно в киевское время по крайней мере два: Скитский и Синайский[15]; первый, носящий также название «Лавсаика», — памятник византийской письменности половины IV в., второй — он носил также название «Луга духовного» (Leimon pneumaticos) — составлен в половине VII в.; автором первого считается епископ Палладий, второго — Иоанн Мосх, впоследствии патриарх Иерусалимский. Извлечение из Синайского патерика давно появилось и у нас, сделанное еще в X—XI вв. в Болгарии, известно под названием «Лимонаря». Особенность этих сборников в том, что в них сгруппированы однородные сказания о поучительных случаях в жизни подвижников, аскетов или иногда столь же поучительные жития только святых иноков и подвижников-аскетов какой-либо одной местности: Иерусалимской области, Сирии, Египта, Афона и т. д. Несколько позднее, все же довольно рано, становятся известными у нас в переводах и другие патерики: Римский (составленный в конце VI в.), Афонский и др. Старшие из текстов русских патериков восходят у нас к XI в.[16] Эти переводные патерики явились образцом для русского, когда и у нас распространился монашеский образ жизни: в XIII в. по образцу их создается «Патерик Печерский» — жизнеописания киево-печерских святых.

Перечисленными сборниками житий не исчерпывался, разумеется, популярный и в Византии круг житийной литературы. Рядом с этими сборниками мы можем указать немало отдельных греческих житий, весьма рано появившихся у нас в переводе и оказавших, в качестве образцов и материала, влияние на нашу самостоятельную житийную литературу последующего, хотя и довольно раннего времени; для примера следует указать на большое житие Саввы Освященного (с которым еще придется встретиться), большую житие-повесть о Варлааме и Иоа- сафе Индийском (из которого делались дополнения к Прологу), житие популярного Николая Чудотворца[17], большое житие Иоанна Златоуста, житие Антония Великого (труд Афанасия Александрийского)[18] и др.

Таким образом, мы имеем целый довольно обширный круг церковно-исторической литературы, которая вошла в русскую литературу при самом ее начале из греческого источника и затем продолжала жить и развиваться на русской почве, оказывая влияние на туземную литературу. Эта литература сказаний и житий имела не только общее значение в смысле приобретения известных исторических знаний, но и, кроме того, имела, как мы сказали, важное дидактическое значение: житие святого, как лица, особенно глубоко понявшего веру, осуществившего идеалы христианина в том или ином отношении в своей жизни и за это удостоенного особых даров Богом; такое житие, несомненно, должно иметь весьма поучительное значение в глазах читателя, вызывая в нем стремление подражать жизни святого человека, давая ему образец высоких добродетелей, напоминало ему об этих высоких заветах христианства. Оттого-то житийная литература, получая значение учительное, притом наглядно-учительное, так популярна в средние века всюду и стала популярна и у нас. Сверх того, эта литература имела значение и поэтическое. В последнем отношении многие жития оказали довольно сильное влияние, так как некоторые из них отличались высокой поэтичностью (например, описания чудесных явлений, чудеса, фантастика), являясь до известной степени заменой, но уже христианской, нашей дохристианской народной поэзии, а потому подлежащей упразднению после принятия новой христианской культуры.

  • [1] Само название «Пролог» исключительно русское, явилось оно вследствие ошибки:в «Синаксаре» в начале мы имеем введение, заглавие которого (pro logos) и было принято за заглавие всей книги; южные славяне названия «Пролог» не знают в древнеевремя и называют греческим именем «Синаксарь».
  • [2] Приблизительно в среднем в десяток-полтора строк печатной нашей книги в 8 д.листа.
  • [3] Вообще христианский календарь развивался очень медленно, и в IX—X вв. ещене достиг полноты, особенно в смысле житийного материала.
  • [4] Само название греко-русское (от menaion, то есть месячное, и «читать», то естьежемесячное чтение). Так названа книга в отличие от другой «Минеи», служебной,о которой речь была выше.
  • [5] Подробнее см. в статьях М. Сперанского о домакарьевской Минее за сентябрьи октябрь (Известия отделения русского языка и словесности Академии наук, I, 2(1896 г.) и VI (1901)). Книга Н. И. Петрова «О происхождении и составе славяно-русского Пролога» (Киев, 1875) говорит, главным образом, об учительной его части и значении, но кое-что (устаревшее) и о его истории.
  • [6] «Пролог» по древнейшей первоначальной редакции целиком еще не издан. Вышедшее в 1916 г. (Петроград, Общество любителей древней письменности, CXXXV) изданиечасти Пролога по болгарской рукописи XIV века (Погодина № 58) дает уже вторичнуюредакцию этого памятника. Отдельные сказания Пролога разных редакций за сентябрь-декабрь и январь-апрель изданы в «Памятниках древнерусской учительной литературы»,вып. II (СПб., 1896) и IV (СПб., 1898).
  • [7] О нем см. М. Сперанского, Сербское житие Феодосия Печерского. Чтения в Обществе истории и древностей, 1914 г.
  • [8] Подробности см. у Е. Е. Голубинского, История: канонизации святых в русскойцеркви, изд. 2 (М., 1903), стр. 43—53 и 58.
  • [9] Прослеженный по древнейшим спискам, как русским, так и южнославянским,язык Пролога указывает на более позднее время, приблизительно XI—XII в.; в немуже нет архаичных форм склонения прилагательных, нет старинных форм спряжения,каковы архаические формы «простого» аориста, достигательное наклонение уже сталоредкостью и т. п.
  • [10] В XII в. Болгария как государство уже не существует, будучи покорена Византией,а как церковь она полуавтокефальна: ее архиепископ с титулом Охридского не зависитот патриарха, но ставится по указанию императора. Ясно, что в церковном отношенииона должна была тянуть и иметь центр в Константинополе.
  • [11] Иначе сказать: оригинал нашего Пролога идет по местному константинопольскому служебному уставу, имеющему свои, исключительно ему принадлежащие особенности.
  • [12] Впрочем, последнее известие — о Стефане — подвергается некоторому сомнению: оно идет из издания «Хождения» этого Стефана, сделанного И. П. Сахаровым,позволявшим себе изменять и обрабатывать издаваемые тексты по своим не всегдастрого научным соображениям. С другой стороны, мы знаем, что в самом конце XII столетия (именно, около 1200 г.)в Константинополе долгое время жил образованный Добрыня Андрейкович, впоследствии Антоний, архиепископ Новгородский, оставивший замечательное описание святынь и достопримечательностей Царьграда. «Сказание» Антония отчетливо свидетельствует своими подробностями о тех оживленных сношениях, в которых находилась Русьс Константинополем в домонгольский период. См. издание Антония в 51 выпуске Православного палестинского сборника (СПб., 1899), особенно стр. CXIV и сл.
  • [13] Обе рукописи изданы: первая целиком в последний раз С. Н. Северъяновым в Академии наук (Памятники старославянского языка, II, 1, СПб., 1904), вторая — перваяполовина рукописи — в Чтениях Общества истории и древностей А. А. Шахматовыми П. А. Лавровым (М., 1899).
  • [14] Этот «Пролог», явившийся в киевский период нашей литературы, называетсяобыкновенно «простым» в отличие от другого «Пролога», появившегося позднее (околоXII в.) в Византии и также известного на Руси и у южных славян (где он даже вытеснилв значительной степени старый «Синаксарь»); это так называемый «стишной» «Пролог».Он, по-видимому, в киевское время известен не был. О нем придется говорить нижев истории литературы московского периода.
  • [15] Их имеет в виду автор жития Феодосия Печерского, Нестор (конец XI в.), ссылаясьна «отеческие книги» (то есть ta paterica).
  • [16] Таков текст Синайского Патерика (рукопись Московской Синодальной библиотеки), изданный в «Сведениях и заметках о неизвестных и малоизвестных памятниках»И. И. Срезневского (№ LXXXII). Специальное (еще не оконченное) исследование о Синайском Патерике — И. М. Смирнова, «Синайский Патерик в древнеславянском переводе».Ч. I и II. Сергиев Посад, 1917.
  • [17] Это житие, как и другие статьи, связанные с именем Николая Чудотворца, появилось, по всей вероятности, в русской письменности в связи с перенесением его мощейв Бар (в Италию в 1087 г.) и установлением праздника 9 мая. См. Н. К. Никольского,«Материалы для повременного списка писателей» (СПб., 1906), стр. 302 и след.
  • [18] Хотя житие это дошло до нас в списках не старше XIII в., но несомненно, в русскойписьменности оно гораздо старше: на него ссылается в житии Феодосия ПечерскогоНестор (писал в восьмидесятых годах XI столетия), рассказывая о бесовских искушениях, преследовавших преподобного Феодосия.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>