Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Литература историческая

Конечно, рассмотренными переводными памятниками далеко не исчерпывалась вся перешедшая к нам вместе с христианством литература. Хотя в небольшом количестве, но, вероятно, в первые же десятилетия христианства, к нам перешла и христианская чисто историческая литература, т. е. такие труды, которые пробуждали историческую мысль, сообщали исторические сведения, не входившие в узкий церковный круг. К числу таких произведений нужно отнести прежде всего хроники, или хронографы. Это были довольно типичные произведения византийского средневековья. Они представляют историю человечества, начиная с создания мира, как это рассказывается в Библии и у древнегреческих историков различного пошиба, доведенную, обыкновенно, до новейшего времени, то есть до времени составления такой хроники. В византийской письменности этот тип хроники к IX—X вв. успел уже давно определиться и отлиться в совершенно определенную форму. Этих хронографов, или хроник, разных авторов и наименований, излагающих всемирную историю, встречается в Византии довольно много, но все они идут не по стопам древних (античных) историков — Тита Ливия, Фукидида и других (последним таким византийским историком этого «античного» типа был уже упомянутый нами Прокопий): они приобрели совершенно особую окраску, полурелигиозную, согласно с общим характером средневекового миросозерцания: история человечества рассматривалась под углом зрения религиозных воззрений и религиозных знаний. Этим религиозным принципом, который в средние века считался необходимым для всех и для всего, в силу значения и понимания самого христианства, определился и сам план такой византийской хроники. Древнейшей историей человечества является, конечно, для религиозного сознания история библейская. В ней рассказывается, с полной верой в достоверность сообщаемого, история творения мира, история первых людей и история первых веков жизни человечества. Сообразно этому рассказу излагается древнейшая история человечества и в византийских хрониках. Затем от истории всего человечества (которая излагается, собственно говоря, лишь в первой книге Библии и то в первых ее главах) повествование переходит исключительно к изложению истории иудейского народа, как избранного Богом, касаясь других народов лишь постольку, поскольку они имели отношение к истории иудейства. В этом отношении иудейский народ и его история являются для читателя интересными, прежде всего, как народ единственный, сохранивший истинную веру в единого, истинного Бога, как непосредственный предшественник, носитель будущего христианства. Таким образом, мы видим, что представление о мировой истории с точки зрения византийского хрониста для нас сильно суживается, то есть вместо истории всего человечества оно предлагает только историю одного народа, излагая преимущественно лишь историю иудейства. Это, конечно, вполне согласуется с религиозным взглядом автора хроники на историю. Но иудейская религия в глазах хрониста имела значение лишь как религия, подготавливавшая человечество к христианству; поэтому он иудейством интересуется только до пришествия Иисуса Христа. После этого история человечества (или на деле иудейского народа) превращается у хрониста в историю христианства или народов христианских, которая излагается, конечно, по священному писанию, то есть Евангелиям, по «Деяниям» и «Посланиям» апостолов, а дальше по творениям отцов церкви, по частным христианским и греческим хроникам. Но скоро опять начинается сужение горизонта хрониста. Сам византиец, он, конечно, усваивает традиционное византийское представление о том, что истинное христианство сохранилось только в Византии, а что на Западе христианство является уже в искаженном виде — воззрение, слагавшееся в Византии еще задолго до официального признания разделения церквей, приблизительно еще со времен Константина Великого и Феодосия Великого, со времени зарождения восточного типа христианства. Таким образом, история человечества постепенно превращается уже в историю Византии, как единственной христианской страны. В результате понятие о мировой истории у византийского хрониста сильно сужено именно под влиянием того религиозного принципа, который он кладет в основу своего воззрения как христианин средневековья, а это воззрение, в свою очередь, обусловило понимание хронистом описываемых событий.

Выработка такого воззрения произошла в Византии довольно рано. Мы указывали, что последним историком иных воззрений был Прокопий (VI в.), который писал свою историю по образцу древних историков — Тита Ливия и Фукидида, был, главным образом, политиком, историком государственности, смотрел на свою задачу отчасти и как на художественное восстановление прошлого; поэтому у него видны и характерные черты этого направления историографии: внесены речи, вложенные в уста исторических лиц, даются общие рассуждения и т. д. После Прокопия мы уже не встречаем историков с подобным широким взглядом. Однако нельзя сказать, чтобы содержание византийских хроник сложилось сразу и везде однообразно: несмотря на единство основного воззрения на мировую историю, они разнообразятся по содержанию в зависимости от общих течений византийской литературы и культуры. А эти направления определяются в значительной степени отношением богословской науки к античной древности, к классическому наследию Византии. Византия задолго до начала западноевропейского Возрождения, то есть до XIII—XIV вв., имела свои, так сказать, частные периоды возрождения классической древности; и до XIII в. отношения к классицизму менялись, начиная с противоположения древнегреческой культуры христианской, разумеется, не в пользу первой, кончая признанием ее авторитета почти наравне с христианской философией. Что касается Запада, то там во времена до Возрождения, в период падения классических традиций, интересовались, главным образом, римскими писателями, преимущественно политиками последних веков, т. е. I—II—III вв. по Р. X., и эти интересы преимущественно сосредоточивались по кельям ученых монахов, считавшихся знатоками римской литературы, и среди немногих ученых. В Византии дело обстояло несколько иначе. Там эта связь с греческим античным миром чувствовалась как бы живее, хотя существовало, конечно, своеобразное отношение к нему. Там культивировали это старое античное наследие, но старались применить его к христианским воззрениям, пользовались им для установления форм современной литературы как материалом для тех же христианских воззрений. При этом надо заметить, что это отношение было не всегда устойчивым, а наоборот, заметно колебалось, то есть иногда наступали, по тем или иным причинам, периоды усиления этого влияния античного мира, иногда наоборот, это влияние уменьшалось, поглощалось христианским миросозерцанием, всецело сводясь к одной лишь внешней форме. Когда наступало первое течение, то поднимался интерес к греческой философии: в это время усиленно занимались Платоном, Аристотелем и другими греческими философами, изучались греческие историки, поэты (особенно Гомер и трагики); сам язык византийца- ученого стремился подражать античному; старались примирить путем толкования содержание произведения и мысль античного грека с христианской мудростью. Такие частичные периоды возрождения были, например, в VII в., затем в X и далее в XI, XII вв. при Комнинах; затем уже это самостоятельное возрождение не имело места: византийская литература падает, а с XV в. идет уже за западным Возрождением. Под влиянием таких перемен курса по отношению к античной древности изменяется и содержание византийских хроник. В одних хрониках, которые являются строго ортодоксально христианскими, религиознохристианская точка зрения исключительно преобладает в построении истории, в толковании ее фактов. Там рассказывается история человечества по Библии, затем история народа Израильского по остальным историческим библейским книгам, затем история плена иудейского, наконец, история иудеев по возвращении из плена, вплоть до появления Иисуса Христа, после чего излагается история христианства, и, наконец, история Византии вплоть до времени составления хроники: такова общая схема. Но есть и другой тип хроники, который возник, очевидно, в период увлечения античной философией и литературой. В хрониках такого типа изложение расширяется именно введением в изложение истории античного мира, преимущественно Греции, причем, конечно, прежде всего излагаются древнегреческие легенды и мифы; но основная, приведенная выше христианская точка зрения остается в силе, покрывает собой античную. При этом чрезвычайно любопытно проследить, как в сознании византийского православного хрониста искали и находили примирение христианские понятия с языческими, как соединял он изложение истории по священному писанию с изложением истории языческой античности Греции: везде он подчинял в смысле исторической ценности античный материал христианскому, смотря на античный факт как на своего рода дополнение к христианскому, или как излагающее тот же факт, но только в иной форме. Конечно, научно-критической в полном смысле работы хронист произвести не мог: для этого не давала средств средневековая наука. Единственно, что для него было понятно — хронологическое распределение событий. Так он и делал. Несомненно, что при чисто формальном отношении у него получалась довольно любопытная картина от этого соединения двух противоположных по духу историй человечества. Отдельные периоды библейской истории он хронологически сопоставляет с фактами античной Греции; так, когда он рассказывает о Египте, о путешествии туда Иакова с сыновьями, ставшими патриархами, родоначальниками народа еврейского, то с этим временем, по его мнению, совпадает существование Кроноса, который породил Кронидов — греческих богов (которых он, стало быть, считает исторически существовавшими личностями). Затем, к этому же приблизительно времени он относит и Геракла. Далее, когда в Иудее царствует Давид, в это время происходит Троянская война; она продолжается и при Соломоне. Иногда при изложении дело облегчается, так как и в Библии и в греческой истории встречаются упоминания об одних и тех же личностях, встречаются одни и те же имена; таким является, например, Нимврод. Далее хронист подходит уже к таким историческим именам, как царь персидский Кир, Дарий, что, конечно, позволяет ему излагать историю иудейского возвращения из плена параллельно с историей греко-персидских войн, которым он, впрочем, уделяет очень скромное место, как событию, лежащему вне его непосредственных интересов. Персидские цари, затем Александр Македонский (которым, собственно говоря, кончается для писателя греческая история), конечно, занимает уже совершенно определенное хронологическое место по отношению к истории иудейства и христианства. Что касается такого расширения кругозора хрониста, то ясно, что кругозор этот расширяется чисто механически, и во всяком случае, не идейно. Что касается римского Запада, то он почти совершенно игнорируется. О нем упоминается лишь вскользь, главным образом, когда рассказывается легенда о покорении Александром Македонским Римского царства. Этим случаем хронист пользуется, чтобы сказать несколько слов и вообще о Риме, что он знает. Тут он передает мифы о Ромуле и Реме, затем, делая быстрый очерк царства и республики, переходит прямо к Тиверию Кесарю как императору, при котором явилось христианство, и начинает уже излагать историю христианства, понимая под ним, главным образом, православное византийское. Количество античного материала, вводимого в хронику, стоит в зависимости в значительной степени от личного настроения хрониста, а это последнее зависит от общего течения культуры или литературы и роли в них античного наследия в ту или другую эпоху.

Таких хроник, или хронографов, составленных по тому или другому типу, было много в византийской литературе[1]. Довольно много их дошло и до нас. Но мы, конечно, не будем их все рассматривать. Для наших целей будет вполне достаточно отметить лишь две подобные хроники, которые являются, в то же время, наиболее типичными, и которые нашли себе отражение и место и в нашей литературе. Такими являются хроника Иоанна Малалы и хроника Георгия Грешника (Амартола). Обе эти хроники сыграли видную роль в истории русской литературы.

Что касается хроники Иоанна Малалы Антиохийского, то уже по самому названию видно, что она возникла в Антиохии, то есть на востоке византийского государства, поэтому в ней и более заметно влияние культуры Востока: это сказалось прежде всего в склонности и интересе к фантастике, красочности. Передавая в изобилии античные легенды, в отличие от западно-греческой, эта хроника воспринимает много поэтического материала. Там мы находим много поэтических рассказов из греко-восточной мифологии, сказания о Троянской войне, Александре Македонском, такие, которым не придавал веры более сухой, трезвый ученый грек-византиец. Доведена хроника Иоанна Малалы до Юстиниана. С меньшим интересом к античному миру относится хроника Георгия Грешника. Эта хроника зато более интересуется событиями христианского мира, в частности византийского. Что касается внешнего изложения, то она является сравнительно с Малалой более сухой и скупой на поэтические элементы. Это довольно типичная византийская хроника. Георгий Амартол, с именем коего она нам известна, создателем ее, несомненно, не был: анализ ее показывает, что схема и состав хроники определились давно, и что Георгию оставалось только проредактировать труд своих предшественников так же, как с его трудом поступали его преемники (Симеон Логофет, Феофан). Сам Георгий Амартол жил в VIII в. и закончил свою историю восстановлением ико- нопочитания, значит, приблизительно 742 годом; живя в такую бурную эпоху, как иконоборческая, он отразил именно эту сторону современности — резко выраженный религиозный интерес. Оригинал славянского перевода продолжен до половины X в.

Оба эти типа хроник, Иоанна Малалы и Амартола, дошли до русской литературы в славянских переводах довольно рано. Хроника Иоанна Малалы, как поэтическая, несомненно должна была бы оказать влияние на нашу литературу. Она переведена на славянский язык в X в., несомненно, в Болгарии во время расцвета болгарской литературы. В Россию она перешла некоторое время спустя, причем нужно сказать, что особенным распространением все же не пользовалась, вероятно, ввиду необычного для того времени обилия в ней как раз нерелигиозного элемента. С отрывками из нее мы встречаемся в летописных сводах, но не первоначальных, а уже вторичных редакций (например, во второй редакции «общерусского» Киевского свода). Отдельные списки хроники ни в полном виде, ни в сокращенном до сих пор нигде не встречались. Хронику эту в отрывках мы, кроме летописных сводов, находим в исторических компиляциях вторичного характера, каковы «Еллинский летописец», так называемый «Архивский» хронограф и др.[2], в русской литературе. Другое дело — хроника Георгия Амартола. Она пользовалась очень широким распространением. Георгий Амартол был чрезвычайно популярен не только у южных славян, но и на Руси, не только в киевский период, но и в период московский. Перевод был сделан также в Болгарии, также не позднее, кажется, X в. Впрочем, о переводе хроники Георгия Амартола существует в науке несколько мнений. По мнению одного из компетентных исследователей истории этого перевода, он сделан в начале XI в. на обычный литературный язык в России (старославянский): перевод этот вышел из группы переводчиков, работавших в Киеве при Ярославе, который, по словам летописи (под 1037 годом), «собра писцы многы и прекла- даше (подобно Симеону Болгарскому, заказывал, поручал переводить) от грек на словеньское письмо»[3]. Это доказывается тем, что составитель нашего «общерусского» летописного свода, который относится к девяностым годам XI в., уже пользовался Георгием Амартолом. Другое мнение, которое, впрочем, больше претендует на остроумие, чем на научную достоверность, высказано было архимандритом Леонидом[4]: он находит возможным категорически утверждать, что духовник княгини Ольги (болгарки, по Леониду), некий Григорий, отличавшийся большой ученостью, и был переводчиком хроники Георгия Амартола так же, как и других крупных переводных текстов: хроники Малалы, Хронографа Еллинского, Изборника Симеона (Святославова — 1073 г.), Пчелы. Сам факт существования у Ольги ученого духовника, конечно, вполне вероятен. Вероятно также, что этот духовник был не грек (Ольга едва ли знала как следует греческий язык, а ее приближенные и того менее), а южный славянин. Но, конечно, предполагать из этого одного факта, что перевод Георгия Амартола сделан именно на Руси и именно им, довольно рискованно. Архимандрит Леонид основывается при этом на том обстоятельстве, что перевод Амартола (X в.) не известен (то есть не известен нам, не найден) до сих пор в южнославянских рукописях, у южных славян, у нас же популярен. Если Георгий Амартол в этом переводе (он известен по русским текстам с XIII в.) не известен на юге славянства в древнейших списках[5], то это, конечно, далеко не служит доказательством того, что там такого перевода и не было. Разве мало у нас есть памятников, несомненно южнославянских по происхождению, которые, однако, сохранились только в русских списках? Русская литература в этом отношении ведь оказалась гораздо более счастливой, чем литература южнославянская. Наконец, само тождество Григория[6], переводчика Иоанна Малалы и Амартола, и Григория, духовника Ольги, — лишь предположение, ни на чем не основанное. Еще менее мы знаем о литературной деятельности этого духовника Григория, а то, что приписывает ему Леонид, это опять-таки произвольная (и притом неверная) его догадка. Таким образом, мы все-таки можем допустить, что первоначальный перевод Георгия Амартола сделан был на болгарский в Симеоновскую эпоху: за это говорят положительные лексические и грамматические особенности языка. Несомненно также и то, что скоро этот перевод стал известен на Руси и принадлежал к одним из древнейших памятников киевского периода, причем оказал влияние на первоначальный летописный свод: Георгий, которого цитирует русский начальный летописный свод, и есть Георгий Амартол. Этими хрониками или, собственно говоря, Георгием Амартолом и Иоанном Малалой, и ограничивался круг ценных исторических византийских памятников, которые вошли в древнейшую русскую литературу. Но, конечно, этим далеко не ограничивался круг исторических памятников вообще, перешедших к нам из Византии в древний период: отдельные статьи исторического характера, какова, например, «Летопись вкратце патриарха Никифора», может быть даже сборники их были известны на Руси; другие исторические сведения находимы были в памятниках иного характера, например в житиях, повестях.

  • [1] Характеристика и перечень наиболее важных хроник Византии даны у К. Кгит-bacher’a в Geschichte der byzantinischen Litteratur (изд. 2, Miinchen, 1897), параграфы,начиная с 138. Соответствующие параграфы труда К. Крумбахера есть и в русском переводе: «Очерки по истории Византии», под ред. В. Н. Бенешевича, вып. 3 (СПб., 1912).
  • [2] Попытка собрать все, что можно было найти от бывшего когда-то полного, цельного текста хроники Малалы в славянском переводе и таким образом отчасти восстановить ненайденный перевод, сделана В. М. Истриным в «Записках» ИАН, серия VIII, т. I,№ 3; в Летописях Историко-филологического общества, т. X, XIII, и Сборнике отделениярусского языка и словесности ИАН., т. 89.
  • [3] В. М. Истрин, Хроника Георгия Амартола в славяно-русском переводе («ЖурналМинистерства народного просвещения», 1917, V, стр. 2 и сл.).
  • [4] См. его статью «Древняя рукопись» в Русском Вестнике, 1889 г., апрель.
  • [5] У южных славян распространением пользовался другой перевод, сделанныйс иной, нежели старший («болгарский»), греческой редакции; перевод этот сделантакже в Болгарии, но позднее (вероятно, в XIII—XIV вв.) и сохранился в списках, начиная с XIV в. (Синодальной библиотеки, Венской, Пражской) и называется неправильно«сербским», как сохранившийся преимущественно в сербских списках.
  • [6] О Григории пресвитере и отношении его к этим переводам обстоятельнеесм. в статье И. Е. Евсеева в Известиях Отделения русского языка и словесности ИАН, VII,3, стр. 356 и сл.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>