Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Литература каноническая

Несомненно, что если эти памятники расширяли исторический кругозор древнерусского читателя, сообщали ему, так сказать, научные знания, то другие памятники расширяли ого кругозор в других направлениях. В этом отношении прежде всего приходится упомянуть про памятники, знакомящие с греческим каноническим церковным и государственным правом — с понятиями церковно-юридическими. Таким памятником прежде всего является «Кормчая», или «Номоканон». «Кормчая книга» представляет собой собрание, иногда вместе и толкование, постановлений и норм, принятых в византийской церкви, начиная от времен апостольских и кончая последним вселенским собором, включая сюда и поместные. Но, кроме норм собственно церковных, сюда в значительном количестве входили и такие нормы и законоположения, которые мы никак не могли бы назвать церковными — нормы чисто гражданские: это светское византийское законодательство, главным образом в виде «новелл» императоров. Дело в том, что в Византии жизнь государственная так близко соприкасалась с жизнью церковной, что можно было говорить не о том, что подсудно церкви, а скорее о том, что неподсудно церкви; нормы частной и в значительной степени общественной жизни давала или, по крайней мере, стремилась давать церковь. Таковыми, с одной стороны, являлись указы или эдикты императоров, например, о монастырских землях, о правах поселения на этих землях: это касалось экономической стороны как государства, так и церкви. С другой стороны, во многих случаях церковь издавала такие постановления, с которыми должно было считаться и государство: таковы ограничения прав за религиозные преступления. Все эти постановления и заключались в «Кормчей». «Кормчая», таким образом, должна была служить нормой для руководства в самых различных случаях общественной, церковной и частной жизни. Вводя христианство на Руси, Византия, естественно, давая нормы христианской жизни, жизни религиозной, заключающиеся в «Кормчей», давала и византийские нормы гражданской, государственной жизни, влияя таким образом на прежнее обычное право языческого времени на Руси. Что касается перевода «Кормчей», или «Номоканона», на славянский язык, то он должен был появиться очень рано, так как воззрения христианской жизни, вводимые с его помощью, настолько резко отличались от дохристианских, а церковная жизнь представляла уже столько сложного, что новая жизнь у славян не могла оставаться без писаных норм. Поэтому естественно, что Номоканон, как элементарное церковное и общественное законодательство, должен был быть переведен в числе первых книг при введении у славян христианства; поэтому-то первоначальный перевод на славянский Номоканона приписывается (и основательно) славянским первоучителям, в частности Мефодию. Какого рода Кормчая первоначально была переведена? Мы знаем в Византии не один вид Номоканона, знаем и в славянских переводах также «Кормчие» различного состава (см. подробнее: Розенкампф, «Обозрение Кормчей в историческом виде», М., 1829, стр. 6—9). Если вопрос о типе Кормчей, переведенной первоучителями, как увидим, решается точно, то вопрос о ее характере представляет в науке предмет спора. Имея в виду, что первоначально христианство среди славян на славянском языке явилось на западе — в Паннонии и Моравии, находившихся в области юрисдикции Рима, можно было предположить, что на переводе Кормчей отразилось католическое римское влияние, хотя римское каноническое право VIII—IX вв. было близко еще к византийскому, восходя в своих основах и источниках к тому же праву греческому. Известный представитель истории канонического права профессор Н. С. Суворов утверждал, что в славяно-русской первоначальной Кормчей действительно есть следы католического влияния, что в перевод греческого текста были внесены некоторые латинские дополнения и изменения; он их и видит в «Заповеди святых отец» и в «Законе судном людям».

Это сочинение[1] Н. С. Суворова вызвало протест другого канониста, бывшего профессора Московского университета А. С. Павлова, который решительно отрицает присутствие следов католического влияния в нашей «Кормчей»[2]. Решение этого вопроса в ту или другую сторону для нас чрезвычайно важно. Если мнение Суворова правильное, мы получаем важный культурный факт: западноевропейское (а не византийское только) влияние в установлении новых культурных норм при введении христианства на Руси, а стало быть, и в русской литературе. Работа Павлова доказала несостоятельность воззрения Суворова в тех случаях, которые Суворов имеет в виду. Но своими рассуждениями и доказательствами Павлов, если и опроверг Суворова, доказав греческое происхождение заподозренных статей, не устранил, однако, других связей с Западом в «Кормчей», которые в ней нашлись. Так, если мы возьмем древнейший русский (но идущий от болгар) список «Кормчей», так называемый «Устюжский» (писан в городе Великом Устюге в XIII в., хранится в Румянцевском музее за № 230), то мы увидим ряд особенностей в языке перевода, которые действительно говорят нам о несомненном влиянии католического Запада; например, мы встречаемся с таким термином, как «стрижники», употребляющемся для обозначения клириков: само собой разумеется, что из греческого слова klirikoi — такого славянского перевода никак не могло получиться; если же мы обратимся к католической церкви и ее терминологии, дело сразу объяснится: там для определения клириков употреблялось слово tonsurati (что вполне соответствует обычаю римской церкви при посвящении выстригать на голове небольшую лысину, которая называется tonsura, откуда и название клирика — tonsuratus, которому соответствует наше «стрижник» в том же смысле). Каким образом эти «стрижники» попали в наш перевод Кормчей; сделанный с греческого, где этого термина, однако, не находим? С точки зрения Суворова, это лишь доказательство правильности его утверждения о католическом влиянии в тексте нашего «Номоканона». Но эта на первый взгляд странная черта нашего Номоканона получает свое естественное объяснение из условий возникновения христианства у славян и вместе с тем перевода «Номоканона». Несомненно, что «Кормчая» была переведена Мефодием с греческого оригинала, причем предназначалась для распространения среди славян Моравии и Паннонии; но здесь было уже до Кирилла и Мефодия довольно много славян, крещенных по католическому обряду немецкими священниками, которые и совершали богослужение на латинском языке. Возможно, что установившаяся у них терминология и оказала известное влияние на терминологию Кормчей, воспользовавшейся уже готовой и более или менее знакомой мораванам терминологией. Конечно, влияние католической терминологии[3] — это далеко не то, что влияние самой католической религии. Что же касается слов западного происхождения (главным образом терминов), то они встречаются и в других славянских памятниках, переведенных с греческого; таких слов в Евангелиях, богослужебных книгах насчитывают (Шафарик, Ягич) несколько десятков. Но эти слова имеют значение иное, нежели показания католического влияния или указания на латинский оригинал славянского перевода: присутствие их служит лишь неоспоримым доказательством древности славянского перевода, который, несомненно, должен был возникнуть в кирилломефодиевскую эпоху и возникнуть при указанных условиях, то есть в Паннонии и Моравии в начале нашей христианской письменности. Эти слова, несмотря на свое западное происхождение, не изменяют византийского характера памятника в его содержании, идеях.

Какая же «Кормчая» была переведена первоучителями? Если мы обратимся к византийской литературе VIII—IX вв. и к древним русским спискам, то мы увидим существование двух типов Кормчих. Одна древняя «Кормчая», образец которой мы имеем в упомянутой «Устюжской Кормчей», является переводом с так называемой греческой Кормчей Иоанна Схоластика — в 50 титулах, то есть главах. Иоанн Схоластик был известный византийский канонист VI в., патриарх, который и создал наиболее цельный свод христианского церковного права, поэтому и получивший название «Кормчей», или «Номоканона» Иоанна Схоластика. Особенность плана этой Кормчей Иоанна Схоластика заключается в том, что он держится строго хронологического порядка, то есть он излагает все постановления, относящиеся к церковному законодательству, в том порядке, в каком они издавались, главным образом на вселенских и поместных соборах; затем помещены выборки из гражданского законодательства, поскольку оно касается церкви, отдельные объяснения разных случаев церковной практики[4]. Изложение канонов после Иоанна Схоластика доведено до 681 г. Это собрание, конечно, очень ценно с исторической стороны, но очень, неудобно было для практического пользования: найти что-либо в этой «Кормчей» было очень трудно, приходилось для каждого мелкого вопроса пересматривать всю «Кормчую», собирать воедино разные постановления по этому случаю и из сопоставления этих мест делать вывод. Это сделало необходимым составление особого указателя, который, действительно, и прилагался к «Кормчей» Иоанна Схоластика, но только частью облегчал дело. Это неудобство «Кормчей» Иоанна Схоластика привело к тому, что в конце IX в. в Византии возникла другая «Кормчая», уже в 14 титулах, или главах. Это так называемый «Фотиевский Номоканон». «Фоти- евский Номоканон» отличался от «Номоканона» Иоанна Схоластика как раз тем, что материал располагался не в хронологическом порядке, а был сгруппирован по содержанию: это, конечно, делало пользование Номоканоном очень удобным и устраняло необходимость пользоваться указателем и искать в разных местах «Кормчей» указания по одному и тому же вопросу. Поэтому «Номоканон» Фотия скоро совершенно вытеснил «Номоканон» Иоанна Схоластика, постепенно осложняясь в связи с условиями жизни. Как известно, сам Фотий находился в очень хороших отношениях со славянскими апостолами. Он был профессором Кирилла по Высшей школе при св. Софии; он же, вероятно, указал на святых братьев византийскому правительству, как на людей, наиболее способных выполнить тяжелую миссию обращения славян, причем Фотий, конечно, руководился не одними только религиозными соображениями, но, несомненно, и соображениями политического характера, так что в этом отношении Фотий являлся вполне солидарным с византийским правительством. Однако мы видим, что Мефодий переводит не «Номоканон» Фотия, а именно «Номоканон» Иоанна Схоластика. Это возможно объяснить только тем, что ко времени моравской миссии Фотий еще не успел создать свой «Номоканон», и «Кормчая» Иоанна Схоластика была еще действующим руководством в церкви. Без церковного же законодательства обходиться было нельзя при введении новых норм у славян, поэтому братья и решили приняться за перевод старого «Номоканона» именно, «Номоканона» Иоанна Схоластика: этот перевод в русской копии XIII в. (Устюжской) и дошел до нас. Этим объясняется и глубокая древность языка этой «Кормчей».

Но весьма рано появился перевод и Фотиева Номоканона, как действующего закона современной византийской церкви, и на Руси. Этот факт мы обязаны предположить и теоретически, на основании отношений русской и византийской церквей, и потому, что до нашего времени дошел в списке XI—XII вв. (Синодальная библиотека, № 227) список славянского перевода «Кормчей» Фотия. Перевод сделан, по-видимому, на Руси при Ярославе, как предполагает А. С. Павлов, подробно обследовавший этот кодекс (см. его «Первоначальный, славяно-русский Номоканон»)[5]. Во второй половине XIII в. к нам проникает опять новый тип византийской Кормчей того же Фотия, но с толкованиями известных византийских канонистов — Аристина, Зонары и Вальсамона. Этот тип «Кормчей», прошедший через сербскую среду, представляет перевод, сделанный (а может быть, правильнее, проредактированный русский) на Афоне в самом начале XIII в. Саввой Сербским, первым архиепископом и основателем сербской церкви. Список этой «Кормчей» в 1262 г. был получен в России из Болгарии и в 1276 г. принят на соборе во Владимире (где тогда была русская митрополия после падения Киева). Этот тип Кормчей сохранил свое значение в нашем церковном законодательстве и до настоящего времени, являясь исходным пунктом позднейшего церковного законодательства[6], как источник новых христианских норм жизни на Руси.

Памятники канонического права должны приниматься во внимание и при изучении литературы: они влияли на наше народное миросозерцание, в них отражалось, в свою очередь, миросозерцание эпохи, как мы это еще увидим в памятниках киевского времени, поэтому им и дано место в нашем обзоре.

  • [1] «Следы западно-католического церковного права в памятниках древнерусскогоправа» (Труды VII археологического съезда, 1888).
  • [2] Сочинение А. С. Павлова «Мнимые следы католического влияния в древних памятниках южнославянского и русского церковного права» (М., 1892).
  • [3] Вопрос о католическом влиянии в области канонического права в древнейшеевремя в России был пересмотрен недавно Н. К. Никольским, который склоняется опятьк мнению Н. С. Суворова, найдя непосредственный латинский оригинал для славянскойстатьи епитимейника (о замене епитимьи известным числом литургий); см. его статью«К вопросу о западном влиянии на древнерусское церковное право» (Библиографическая Летопись, 1917, III, стр. 110 и сл.). Если это и так, то все же латинское влияниев области этого права не нарушает сущности общего тона византийского характеранашей древней письменности.
  • [4] Подробный состав «Кормчей» Иоанна Схоластика см. Востокова, Описания Румянцевского музея № 230, или Розенкампфа, Обзор Кормчей, стр. 113—127;см. также А. С. Павлова, Курс церковного права (Сергиев посад, 1902), § 22—26.Из новейших трудов о славянских Кормчих в связи с греческими следует упомянутьтруды В. Н. Бенешевича, Канонический сборник XIV титулов (СПб., 1905), Древнеславянская Кормчая XIV титулов (СПб., 1906), Синагога в 50 титулов (СПб., 1914).
  • [5] Научное издание этого текста начато в Академии наук В. Н. Бенешевичем: «Древнеславянская Кормчая XIV титулов без толкований»; вышло пока I тома первые 3 выпуска (СПб., 1906—1907).
  • [6] См. А. С. Павлова, Курс церковного права, § 36.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>