Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Литература научная

Продолжая характеристику переводной литературы, перешедшей к нам из литературы греческой через южное славянство, а отчасти и прямо[1], мы должны остановиться еще на трех крупных отделах этой литературы, которым в нашей древней литературе суждено было сыграть важную роль в выработке нашего миросозерцания и, следовательно, в литературе. Это, во-первых, памятники, так сказать, научного (в средневековом смысле), общеобразовательного характера, во-вторых — так называемая легендарная и апокрифическая литература, в-третьих — литература учительная, отчасти специально богословская. Первая группа примыкает к церковной литературе менее тесно, являясь расширением научного кругозора, построенного на основах той же литературы богословской, вторая — теснее связана с этой литературой, будучи, как увидим, ее своеобразным продолжением, третья — специально религиозно-дидактическая, близко подходящая к литературе церковной.

Что касается научных, общеобразовательных произведений, то к ним нужно отнести всю ту литературу, которая трактовала различные вопросы природоведения, главным образом естественно-исторического характера. К таким памятникам относятся прежде всего так называемые «Шестодневы». Эти «Шестодневы» представляют довольно типичные произведения, сложившиеся под влиянием средневекового мировоззрения, которое господствовало в Византии и на Западе в те времена приблизительно в одних и тех же формах. По внешнему своему плану «Шестодневы» представляются толкованием на шесть дней творения мира и человека, то есть, собственно толкование соответствующего рассказа Библии (кн. Бытия, гл. 1—3). Как известно, относительно сотворения мира в Библии мы находим очень краткий рассказ, правильнее говоря, лишь простой перечень того, что было сделано Богом в течение 6 дней, когда возникло все существующее. Этот короткий перечень, касающийся события такой важности, конечно, должен был возбудить любопытство по связи с видимым и окружающим человека миром природы, но в том виде, как он читается в Библии, не мог удовлетворить даже невзыскательного средневекового мыслителя, раз он пробует найти в нем объяснения окружающего его теперь, нужны были комментарии и разъяснения; с такими-то комментариями и разъяснениями, построенными на данных богословия и отчасти античной и восточной науки, притом строго согласованными с общебогословским миросозерцанием средневековья, но в то же время уже не носящими узкоцерковного характера, мы и встречаемся в «Шестодневах». Такое воззрение на науку, признающее ее допустимой и ценной только постольку, поскольку она согласуется с воззрениями церкви, довольно рано получило полное право гражданства как на Западе, так и на Востоке. Это отношение церковной, богословской науки к «светской», «мирской», «внешней» характерно выразилось в определении самой важной из наук нецерковных — философии: в VIII в. на Востоке Иоанн Дамаскин, Фома Аквинский на Западе — оба большие авторитеты в глазах средневековья — признали философию лишь «служанкой» истинной науки — богословия. Понятно поэтому, что наука в памятниках такого рода с нашей точки зрения является односторонней. Во всяком случае, даже и такая наука служила для расширения кругозора, давала пищу пытливости средневекового христианина, хотя сама и была построена на недостаточно объективном оснований, слаба в смысле наблюдения, опыта. Этим и объясняется, почему авторитетная Библия являлась исходной точкой для научного мышления человека средних веков, являлась, в частности, и рамкой для его представления об окружающем, о мироздании. В рамки этой схемы и укладывались в средние века познания естественно-исторические, исторические, физические и прочие. Итак, «Шестоднев» представляет обширный комментарий на ту часть Библии, где рассказывается о шести днях творения; отсюда и его название. В истории христианской древней литературы, а также средневековой, мы знаем несколько различных «Шестодневов». Потребность в такого рода трудах должна была возникнуть довольно рано: в средние века ясно определилось, что знание должно идти в двух направлениях: с одной стороны — было знание отвлеченное, знание догматическое, ведшее человека к идеалу; с другой стороны было знание реальное, дававшее понимание окружающего и отношение его к идеальному, сюда входили, прежде всего, конечно, естественно-исторические науки. Знанием первого рода занимались богословие и схоластическая философия, знание же второго рода не могло войти в их область и требовало отдельной области: этого рода знание и должны были давать труды, подобные «Шестодневу». Возникли эти «Шестодневы» довольно рано в значительном числе; так, известны «Шестоднев Василия Великого», «Шестоднев Амвросия Медиоланского», «Шестоднев Севериана Гавальского» (епископа испанского), «Шестоднев Иоанна Дамаскина» и другие. Эти «Шестодневы», кроме канонических сведений о творении мира, сообщали всевозможные данные тогдашней науки. Эти данные черпались, главным образом, из того наследства, которое средневековой Европе осталось от античного времени, в Византии, главным образом, от Греции, Востока. Все эти данные входили в «Шестоднев», подчиняясь, разумеется, в своем истолковании основной науке — богословской. Таким образом, здесь мы видим своеобразное соединение двух мировоззрений — дохристианского и христианского с явным, конечно, преобладанием второго. В виде образчика рассуждений «Шестоднева» можно привести, например, рассуждение о стихиях: «философы мира сего» (древние) уверяют, что небо состоит из четырех стихий (огонь, воздух, земля и вода); другие признают его пятой стихией, называя его эфиром и объясняя его свойства. Те и другие, по мнению автора, не правы: по Моисею, сотворил

Бог небо невидимое (ангелов) и землю (видимое). По мере того как автор «Шестоднева» идет дальше, его комментарии становятся все обширнее и обширнее. Так, когда он доходит до описания четвертого дня творения, он при описании творения светил пользуется случаем изложить вопрос о происхождении дня и ночи, о движении светил и проч.; описывая пятый и шестой дни творения, составитель особенно подробно излагает всякого рода сведения о животных четвероногих, рыбах и птицах, исходя из тех полунаучных, полуфантастических сведений, которыми по наследству от античного мира и Востока обладало его время, все это сдабривая то полемикой против «внешних», то извлекая из этих сведений либо моральный урок, либо подтверждение словам священного писания[2]. «Шестоднев», таким образом, превращается в целую систему, излагающую историю создания мира на основании данных, добытых наукой в течение ряда веков, в своего рода научную энциклопедию. Распространение подобных руководств, несомненно, имело большое значение: эти руководства не служили только одной цели — цели уяснения и истолкования библейских положений, но под видом библейского комментария они давали научные или наукообразные сведения. Стало быть, в «Шестодневе» мы имеем дело с памятником, собственно говоря, не узкоцерковным, а с памятником скорее светским (в нашем смысле), представляющим собой научное руководство, и, как таковое, оно в значительной степени служило общеобразовательным средством, расширяло кругозор, удовлетворяло естественной потребности дать себе отчет об окружающем. К нам на Русь «Шестодневы» явились в довольно раннее время и притом в нескольких видах: кроме статей и статеек этого характера, находимых в древнейших сборниках, переведенных с греческого, мы знаем древний перевод «Шестоднева Василия Великого», а кроме того, и славянскую уже переработку греческих «Шестодневов» — «Шестоднев» Иоанна, экзарха Болгарского. Иоанн Экзарх был одним из видных деятелей болгарской литературы (IX—X вв.) в ее известную Симеоновскуто эпоху, так называемый «золотой век», о котором уже не раз приходилось говорить. Он был образованным человеком и оказал немало услуг своей литературе[3]. Но значение Иоанна Экзарха не ограничивается лишь одной областью болгарской литературы: он важен для нас при изучении русской литературы прежде всего как автор «Шестоднева», перешедшего рано к нам на Русь в числе других книг, которыми снабжала нас Болгария в киевскую пору, и которые соединили древнюю эпоху нашей и болгарской литературы тесной связью. Если мы сравним «Шестоднев» Иоанна Экзарха с «Шестодневом» Василия Великого, то увидим, что Иоанн Экзарх не является только переводчиком греческого «Шестоднева», хотя и стоит от него в сильной зависимости. Его «Шестоднев» значительно отличается от текста Василия Великого, но, с другой стороны, не видим и большой самостоятельности Иоанна: он является компилятором, соединявшим воедино несколько ходящих в византийской литературе его времени руководств аналогичного содержания, почему мы и встречаем у него ссылки на учения Аристотеля, Платона, Фалеса и других философов. Думать, что Иоанн Экзарх пользовался непосредственно сочинениями всех этих греческих ученых, едва ли возможно: скорее всего, он руководился источниками, в которых находились указания на учения греческих философов, прежде всего греческими «Шестодневами», в которых действительно находим указания на греческих философов и их мысли. Подробное ознакомление с трудом Иоанна Экзарха показывает, что он в подлиннике греческих писателей не изучал. В этом убеждает нас его способ цитирования древних авторов: мы имеем дело лишь с отрывками, отдельными мыслями их, передаваемыми далеко не точно, чего не было бы, имей он в руках сами сочинения философов. Возможно допустить, что более он знаком лишь с Аристотелем, бывшим в X в. в Византии в большом почете и потому, может быть, более доступным и Иоанну Экзарху, хотя бы в виде более или менее обширных извлечений, каких мы знаем из этого времени достаточно: недаром он добросовестно указал свои главные источники в заглавии своего труда: «Шестоденье, списано Иоанном Презвитером Эксархом, от св. Василия, Иоанна (то есть Златоуста) и Севериана (то есть Гавальского) и Аристотеля Философа и иных». Но кроме тех сведений, которые дали для комментария Иоанну Экзарху им же перечисленные источники, он пользуется случаем, чтобы присоединить и другие научные сведения; например, целый ряд сведений излагает он, когда ему приходится говорить о сотворении живых существ — рыб, птиц, животных, вплоть до человека. Эти сведения он заимствует также из готового источника — «Физиолога». При сравнении мы убеждаемся, что рассказ Иоанна Экзарха о животных почти дословно совпадает с рассказами греческого «Физиолога».

Что касается «Физиолога», то это в высшей степени интересный и очень типичный памятник средневековой научной литературы. Он также очень рано в славянском переводе стал известен и у нас. Главное содержание «Физиолога»[4] — рассказы о животных, их внешности, свойствах. Происхождение «Физиолога» очень сложное. В основание его, несомненно, легли данные научного опыта и наблюдения долгих лет античной науки, скорее всего александрийской учености, с другой стороны — элементы легендарного характера, приблизительно те средневековые представления об окружающем мире, которые мы находим в животном эпосе Востока и Запада. Таким образом, «Физиолог» является памятником чрезвычайно любопытным, так как характеризует состояние естественнонаучных воззрений в средние века. Описание внешних свойств животных ведется приблизительно по тому же плану, как это делается теперь в популярных учебниках естествоведения: указывается на признаки животного, его свойства, качества, на степень приносимой им пользы или вреда человеку и т. д. Но, конечно, дух средневековой науки не мог не наложить своего отпечатка и на эти естественноисторические наблюдения и описания. Благодаря этому животные описываются не только с точки зрения их свойств, но и с точки зрения этики, построенной на данных богословия. В силу этого каждому животному приписывается какое-либо символическое значение: оно собой характеризует то или иное свойство человека, наглядно представляет то или иное обстоятельство из жизни человека или человечества. Таким образом, для средневекового ученого каждое животное было не только объектом для беспристрастного наблюдения, но и средством, дающим возможность извлечь из наблюдения какой-либо нравственный урок. Возьмем пример — описание лисицы: «о лисе “Физиолог” говорит, что жизнь ея лукава: когда она проголодается, хочет есть и не находит ничего, она идет к дому или к сараю, ложится навзничь и, затаивши дыхание, лежит, как дохлая; и птицы, думая, что она мертвая, садятся на нее и начнут ее клевать; тут она быстро вскакивает, схватывает птицу и съедает ее: так и дьявол лукав, злодей, и дела его злы, ибо всякий, кто хочет вкусить плоти его, умрет; а плоть — его блуд, сребролюбие, сластолюбие, зависть. Поэтому Ирод уподобляется лисице, и книжник слышал от Спасителя: “яко лиси язвини имут”, и Соломон в Песни Песней сказал: “имейте себе лисица малыя, без вести творящая винограды”, и Давид сказал в псалмах: “часть лисовом будет” и проч. Хорошо говорит “Физиолог” о лисице». Здесь видим и наблюдение над свойствами лисицы, и нравоучительное истолкование ее свойств, и материал для понимания того или иного места из священного писания, наконец, символику и элементы сказки о животных (ср. известную сказку, теперь детскую, о лисице и волке — эпизод с рыбой).

Еще пример: «о змее Господь сказал в Евангелии: “будите мудри, яко змия, и кротци, яко голубие”. “Физиолог” говорит, что она имеет четыре свойства: 1) когда состареется и начнет плохо видеть и, если хочет обновиться, алчет 40 дней и ночей, пока не ослабеет ея тело; и поищет разселицы узкой в камне и снимет с себя кожу и, снявши ее, обновится; так и ты человек: если хочешь освободиться от ветхаго сего мира, иди узким и скорбным путем, истоми тело свое постом: “узок бо путь, водяй в вечную жизнь”; 2) змея, когда ходит на источник пить, яда с собой не имеет: так и нам следует, идя в церковь, отврещи от себя зло; 3) змея боится нагого человека: так и Адам в раю, будучи наг, не был прельщен змеем; 4) змея, когда хотят ее убить, прячет голову, предавая остальное тело на смерть: так и нам следует предавать тело на смерть за Христа, а голову сохранять от греха и дурного, как поступали святые мученики, ибо “мужу глава есть Христос”».

Еще пример: «Рассказывая о льве, “Физиолог” говорит, что детеныши льва рождаются мертвыми. Три дня лежит львенок бездыханным, затем приходит лев-отец, дует на него, и львенок оживает». Опять автор «Физиолога» совершенно не интересуется вопросом о том, верно это или нет; для него важно преобразовательное значение эпизода. Факт пребывания мертвым львенка в течение трех дней и его воскрешение заставляет его видеть в этом прообраз смерти и тридневного воскресения Иисуса Христа.

В таком духе в «Физиологе» идет рассказ о целом ряде животных, числом до 50. Здесь рядом с существующими животными находим и фантастических: сирену и кентавра, феникса; и минералы: алмаз, кремень, магнит; и растения: смоковницу, какое-то дерево peridexion; и даже святых трех отроков в пещи вавилонской. Таким образом, «Физиолог» являлся богатым источником для христианской символики, легенды, должен был оказать на них влияние, равно как и на изобразительные искусства. Действительно, на Западе и в Византии мы часто видим отзвуки «физиологической саги» и в литературе, и в искусстве[5]. Так, мы бы ожидали, должно было бы быть и на русской почве; на деле же мы не видим в древний период русской литературы широкого влияния этой стороны «Шестодневов» и Физиологов. Причина этого, по-видимому, заключается в том, что «Физиолог», или «Шестоднев», перейдя на Русь, был еще не по плечу большинству русских читателей, недавно ставших христианами и не доросших до восприятия этой «научной» стороны «Шестодневов» и «Физиологов». Большинство ученых склоняются к этому мнению (Пыпин, Голубинский). Действительно, требовалось известное общее развитие, известная начитанность, чтобы читатель мог понять отвлеченный поэтический символ в применении к искусству или мог бы заинтересоваться отвлеченным богословским догматом в применении к естественно-историческим фактам. Всего этого мы ожидать от древнерусского книжника не вправе в начальном периоде новой нашей жизни. Косвенно это подтверждается, с одной стороны, слабым развитием самостоятельных литературы и искусства в древний период, с другой — тем, что ближайшие интересы литературы лежали в иной области — усвоения с возможной полнотой нового миропонимания. Лишь позднее мы встречаемся с развитием «физиологической саги» и у нас, но уже при иных условиях жизни (уже XV—XVII вв.). Однако это вовсе не дает нам права отрицать значение этих памятников для истории русской литературы. Они безусловно оказывали свое влияние, если не непосредственно, то через посредство других памятников, если не как «Физиологи», то как образы, входившие в оборот в качестве аллегорий, символов и других стилистических украшений речи в сочинениях наших наиболее выдающихся по образованию людей, например, митрополита Илариона, Кирилла Туровского и других. У таких писателей мы обнаруживаем несомненное знакомство с этой литературной традицией, тесно связанной с «Физиологами» и «Шестодневами» в своем прошлом: привычка обращаться за образами, сравнениями к окружающей природе, беря из нее как раз то, о чем трактуют эти руководства, и притом так же, как говорят эти памятники, ясно указывает, что «Шестодневы» и «Физиологи» не были мертвым капиталом у читателя и писателя, по крайней мере, более подготовленного и талантливого.

Рядом с этими памятниками, которые, таким образом, предназначались, по-видимому, лишь для незначительного меньшинства, для наиболее образованной части общества, имелись и популярные книги такого же характера. Образец таких книг мы имеем в известных древних сборниках (изборниках) Святослава. Этих сборников два (один дошел в списке 1073 г., другой — в списке 1076 г.); оба они представляют произведения не русские: они переведены с греческого на болгарский и из Болгарии пришли к нам. Название свое — «Святославовы Изборники» — они носят потому, что были переписаны для великого князя Святослава Ярославовича. Послесловие Изборника 1073 г. (в первоначальном своем виде сохранилось в списке XV в.) показывает нам, что этот сборник был первоначально переведен для царя Симеона Болгарского: послесловие 1073 г. буквально (за исключением, разумеется, имен), повторяет первоначальное послесловие, где и упоминается инициатор перевода — царь Симеон. Оба сборника составлены, по-видимому, еще на греческой почве, из весьма разнообразных источников[6]. Характер сборника 1073 г. определятеся отчасти его заглавием: «Съборъ отъ многъ отьць: тълкования о неразумныихъ словесахъ в еуаг- гелии и в апостоле и в инехъ книгахъ въ кратце съложено на память и на готовь ответь». Здесь действительно преобладает «толкование», но не только того, что невразумительно в Евангелии и Апостоле (для этого существовали и специальные сочинения), но и многое другое: чисто богословские догматические статьи (о Святом Духе, символ веры Михаила Синкелла), а также исторические (перечень вселенских соборов), обширный катехизис (Анастасия Синайского — о вере), список канонических и ложных книг (Богословца от словес — Исидорово), о различных делениях времени (месяцы римские, иудейские, македонские, египетские, эллинские) и т. п. Такого же пестрого характера, но с преобладанием поучений и этических изречений, состав и сборника 1076 г. Кроме этих, дошедших в рукописях киевского времени, нам известны и другие сборники, если не столь древние по спискам, то во всяком случае восходящие к XII в. по оригиналам, а по переводу и дальше, каков, например, большой сборник XIII в. (Государственная Публичная библиотека)[7].

  • [1] Перечень таких переводов см. у Л. И. Соболевского, «Особенности русских переводов домонгольского периода» (М., 1897, из Трудов XI археологического съезда в Вильне).
  • [2] Подробнее см. В. Успенский, Толковая палея (Казань, 1876), стр. 21—39.
  • [3] О нем см. капитальное исследование К. Калайдовича: Иоанн Экзарх Болгарский(М., 1824); сам Шестоднев Иоанна Экзарха издан позднее (1879) по замечательномудревнему списку (XIII в.) А. Н. Поповым (Чтения Общества истории и древностей).
  • [4] Специальное исследование и издание текстов см. А. Д. Карпеева, Физиолог (СПб.,1890).
  • [5] Этой стороны истории «Физиолога» посвящена специальная работа Lauchert’aGeschichte des Physiologus; есть более поздние отзвуки «Физиолога» и в славянских литературах; см. Cm. Новаковича (Starine, XI, 1879), Physiologus.
  • [6] Изборник 1073 г. издан в Чтениях Общества истории и древностей 1882, IV (издание не окончено) с греческим подлинником, а полное факсимиле — в Обществе любителей древней письменности; Сборник 1076 г. также издан В. Шимановским (Варшава,1887, 1894 гг.).
  • [7] О нем сведения см.: Н. Никольский, Климент Смолятич (СПб., 1892, стр. 10 и сл.).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>