Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Памятники канонические

В тесной связи с проповедями, которые являются характерными показателями того уровня понимания христианства, каким он был в те времена, стоит еще одна группа памятников, не имеющая непосредственного отношения к литературе, но чрезвычайно интересная для нас по тем же самым причинам. Это памятники канонического характера, возникавшие на Руси киевского времени. Не касаясь подробнее этих памятников, будет вполне достаточно рассмотреть несколько более подробно один-два памятника этого рода, из которых мы можем извлечь достаточно любопытного материала для суждения о состоянии нашего религиозного и вообще всякого просвещения того времени. Такими памятниками являются: «Правило церковное» митрополита Иоанна II и «Вопрошание» Кирика[1].

Первый из них явился около 1089 г., первоначально по-гречески (Иоанн II был грек), в виде ответов к какому-то черноризцу Иакову (может быть, известному автору сказания о Борисе и Глебе, жития Владимира; о нем ниже) на его вопросы о недоразумениях в церковной практике; тогда же, вероятно, ответы Иоанна переведены на русский литературный (церковнославянский) язык. «Вопросы Кирика и др.» представляют, главным образом, «Ответы Нифонта и др.» (в числе их и Клима, вероятно, известного Климента Смолятича, см. выше) на вопросы по тем же поводам каких-то Кирика (Кириака, Кирилла), Саввы, Илии и др. По времени «Вопрошание» следует относить к ИЗО— 1156 годам. Нифонт — известный епископ новгородский, противник возведения Климента Смолятича на митрополичью кафедру (кажется, грек по происхождению)[2], стоявший, во всяком случае, на стороне византийского понимания дела в борьбе с Климентом и являющийся, конечно, человеком более развитым по сравнению с русскими священниками и, может быть, даже епископами. Несомненно, что этот Нифонт был человеком выдающимся, энергичным деятелем (таким рисует его летопись), хорошим знатоком церковной практики, прежде всего, разумеется, византийской. Илия, вопрошавший вместе с другими Нифонта, мог быть упомянутым выше епископом Новгородским, но еще до своего епископства Кирик был, по-видимому, священником; больше о нем ничего не знаем.

По этим двум памятникам конца XI и до половины XII в. мы можем судить об интересах, а стало быть, отчасти и степени культурного развития лиц, которые являются вопрошателями; а они принадлежат к средней группе русских образованных лиц — духовенству. Если мы пересмотрим эти вопросы, то перед нами встанет довольно выпукло убогое миросозерцание русского священника XI—XII вв.: ясно, что христианское просвещение не успело еще пустить глубоких корней даже в сравнительно передовых людях, какие предполагаются в рядах духовенства. Прежде всего, наблюдается полнейшее отсутствие классификации вопросов по степени их важности, из чего можно заключить, что вопрошавшие важных вопросов от неважных отличить не могли, либо не находили нужным и, вероятно, считали их все одинаково существенными, раз явилась у них необходимость общаться за их разрешением к епископу. Например, рядом с вопросом о том, что, если человек, попав в плен, по принуждению перейдет в другую веру и потом вернется из плена, нужно ли его снова крестить? не облегчает ли его вины то обстоятельство, что он изменил вере не по своей воле, а по принуждению? — рядом мы встречаем вопрос о том, что, если в платье священника вшита заплата от женского платья, то может ли он служить в таком платье обедню, или же это грех? Кроме этого наивного смешения важного с неважным, существенного с мелочным, здесь еще выступает характерный взгляд на женщину, как на существо нечистое, существо, прикосновением к которому или даже к одежде которого священник уже оскверняется настолько, что не может совершать таинства. Насколько еще невысоко стояло понимание христианства, показывает вопрос о браке; еще свежа была память о том, как обходились без всякого брака, тот есть без христианского обряда. Этот христианский обряд, являвшийся чем-то новым, непривычным, конечно, не мог оттеснить сразу старых бытовых обрядов; народ относился к нему по-старому. И вот в «Вопросах» Иакова к митрополиту Иоанну мы видим вопрос о том, что нужно ли венчать всех, или же это необходимо только князьям и боярам, а простой народ может обходиться и без церковного брака? Конечно, возможность подобного вопроса со стороны священника очень характерна. Здесь еще недоумение: как быть священнику, когда ему приходится быть на свадьбе, то есть на свадебном пире? Обряды, сопровождающие пир (песни, игры), — все это еще языческое, стало быть, «бесовское» с точки зрения византийской, а также и русско-христианской; прилично ли ему, представителю христианства, присутствовать при этом, согласно ли это с христианством? Ясное дело, что сторона догматическая смешивалась со стороной чисто бытовой и к христианству часто не имеющей никакого отношения; таковы еще, например, вопросы о том, как следует относиться к тем, которые жертвы творят «роду» и «роженице»? Для христианина здесь, разумеется, не было вопроса, а Кирик еще должен ставить его епископу. Эти немногие примеры указывают на ту степень понимания религии, на которой находились как высшие, так и низшие классы русского общества: на каждом шагу встречал священник недоумения при столкновении нового со старым и чувствовал себя лично бессильным дать то или иное разрешение случаю, сам недоумевал.

Анализ памятников литературы, до сих пор нами рассмотренных, показывает, что, несмотря на крайне неблагоприятные условия этого изучения (мы владеем ведь лишь обрывками того, что существовало в киевский период), мы можем делать заключения об общем характере этой литературы, можем по ней представлять себе культурный уровень русского общества и массы, говорить об их миросозерцании, степени усвоения новых начал христианства. Так, мы видим прежде всего ряд переводных памятников, служащих для выработки этого нового миросозерцания, различную степень восприятия идей, заключенных в этих памятниках; видим людей, поднявшихся почти до уровня своих учителей (Илариона, Кирилла); видим такого трезвого, рассудительного и умелого человека, как Феодосий; видим недалеко отошедших от народного миросозерцания священников, вроде Кирика; видим, наконец, темную массу, едва затронутую новым порядком идей. Отсюда явствует, что существовало заметное различие в культурном уровне высших и низших классов Киевской Руси, которое должно было непосредственно отразиться и на литературе того и другого класса. При рассмотрении других памятников русской литературы киевского периода мы увидим, что придем к тем же самым выводам: в ней есть оригинальные памятники, и высококультурные, и средние, и очень невысоко стоящие в культурном отношении.

  • [1] И то и другое издано А. С. Павловым, Русская историческая библиотека, VI, 1—62;«Вопросы» Кирика по неполному тексту также у Калайдовича, Памятники российскойсловесности XII века, стр. 165 и след.; в Чтениях Общества истории и древностей,1912 г., издана особая редакция «Вопросов» Кирика С. И. Смирновым.
  • [2] Он был, по другим известиям, постриженником Печерского монастыря в Киеве;в таком случае, скорее всего, он мог быть русским и, стало быть, сторонником либогреков, либо греческого понимания прав русской церкви.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>