Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Летопись

К важнейшим по значению памятникам, которые дают возможность судить о литературном и культурном развитии Киевской Руси, принадлежит летопись или вообще памятники летописного характера[1]. Существование так называемой «Начальной летописи» — факт чрезвычайно для нас важный, так как говорит нам о том, что уже в Киевской Руси начало пробуждаться самосознание, появилась потребность дать себе отчет в настоящем и прошедшем, а это показывает уже значительные культурные успехи, которых достигла Русь уже в XI столетии. Но этим, разумеется, общим наблюдением не ограничивается важное значение нашей летописи для изучения нашего прошлого. Представляя в том виде, как мы знаем ее по многочисленным дошедшим до нас спискам, сложный, претерпевший уже ряд изменений большого объема памятник, летопись является памятником центральным по своему значению для изучения древней Руси и ее литературы. Поэтому летопись освещает или, по крайней мере, дает возможность осветить различные стороны русской жизни различного времени, на пространстве всего киевского периода и даже последующего. Так, для бытовой истории дохристианского времени главным образом летопись помогла нам представить себе картину расселения русских племен, судить о религиозном миросозерцании этих племен; она же является главным источником для изучения этого миросозерцания и по принятии христианства, так как остальная непереводная литература в этом отношении очень скудна вследствие причин, указанных выше, и вследствие гибели многих и многих памятников Киевской Руси. Для истории русского языка летопись является памятником незаменимым; хотя писанная на литературном языке, в основе старославянском, она, как произведение, не отождествляемое в сознании авторов с литературой собственно церковно-религиозной, несет на себе в большей степени следы влияния живой русской речи, стоя ближе к обыденной, «мирской» жизни. В этом отношении по своему значению она уступает только чисто бытовым памятникам, каковы, например, грамоты, юридические памятники

(например «Русская Правда»); но такие памятники, подобно другим, в громадном большинстве случаев погибли и сохранились потому в ничтожном количестве. Сверх того, летописи мы обязаны также сохранением целых памятников историко-политического характера, притом древнейшего времени: достаточно напомнить, что договоры русских князей с греками X в. известны нам только потому, что они целы были еще в XI в. и тогда же целиком были внесены в копиях на страницы летописи. Конечно, о значении ее как источника фактических данных, отмеченных или современником, или ближайшим потомком событий, говорить излишне: по своей точности, правдивости русская летопись XI в. не имеет себе равных в средневековой литературе.

Для истории русской литературы значение летописи, конечно, не менее велико; и здесь она занимает центральное положение. Дошедшая до нас в списках не старше XIII—XIV вв., восходя по времени своего возникновения к первой половине XI в., летопись на пространстве почти четырех веков жила полной литературной жизнью, отражая на себе чуть ли не все литературные явления этого периода. Как памятник сложный, опиравшийся и пользовавшийся целым рядом источников, как туземных, так и иноземных, она уже по одному этому является сама крупным источником для истории нашей древней литературы вообще, будучи тесно связана с ней целой сетью разнообразных отношений. Пользуясь более старыми ее и современными ей источниками, она вносила их на свои страницы или целиком, или, чаще, перерабатывая их применительно к своим целям. Поэтому в составе летописи мы, если правильно осветить этот состав, найдем целый ряд таких литературных памятников, которые известны нам по другим редакциям, большей частью более поздним, отдельно, или же таких, которые сохранены единственно в летописи целиком (каково, например, известное «Поучение Мономаха», единственный список коего дошел до нас вставленным в летопись по Лаврентьевскому списку XIV в., или «Паннонские» жития славянских апостолов, в отдельном виде, ранее XIV в. неизвестные, или же сказание об основании Печерского монастыря, в иной редакции известное по Печерскому Патерику и т. д.). Еще больше мы найдем в летописи в переработке, более или менее значительной, такие памятники, которые в отдельном виде существовали во время сложения или редактирования летописи, а позднее затерялись или не найдены; и это памятники, большей частью относящиеся к древнейшему периоду нашей письменности: таковы, например, рассказы, повести (может быть, частью греческого происхождения), существовавшие отдельно на славяно-русском языке, о крещении Владимира; эти рассказы использованы составителем летописного свода в первой половине XI в. и только из его переработки нам и известны; таково же, например, житие Антония Печерского, к XV в. уже исчезнувшее, но в отрывках сохраненное составителем летописного свода; наконец, таковы же так называемые русские «воинские» повести, составившие видную и важную отрасль нецерковно-назидательной литературы

(о них ниже) и т. д. Наконец, летопись особенно важна для истории нашей устной литературы: только по летописи, главным образом, мы можем судить о том, чем была, какие основы и содержание могла иметь наша устная былевая поэзия в XI—XII вв.: составитель летописи для времени до христианства и после принятия его широко использовал в качестве исторического источника устное предание, тесно связанное с былевой поэзией.

Таким образом, вопрос о литературной истории летописи — вопрос первостепенной важности для нас. В то же время, что касается самой литературной истории летописи, то из сказанного ясно, что вопрос этот является одним из сложных вопросов в истории русской литературы. Подробное изучение вопроса о русских летописях потребовало бы целого отдельного специального курса[2]; здесь же, в общем курсе русской литературы киевского периода, естественно, следует наметить лишь самые важные пункты литературной истории летописи, и то в пределах изучаемого периода.

Прежде всего нужно принять во внимание, что при изучении летописей мы поставлены в особенно невыгодные условия по отношению к киевскому периоду. Наиболее древние рукописи летописей, нам доступные, не восходят ранее XIII—XIV вв.: Лаврентьевский список писан в 1377 г., Ипатьевский — в начале XV в.; правда, список первой Новгородской летописи относится к XIII в., но он не типичен, как летопись местная, для летописи как выражения общерусского самосознания, притом происхождения он не киевского: а Киев с его областью и должен считаться родиной нашей летописи и главным представителем общерусских начал в этой летописи. Таким образом, иначе говоря, от самого киевского периода мы не имеем ни одного древнего списка летописи, так что о летописи, какой она была в киевский период и в Киеве, нам приходится судить по текстам с позднейшими изменениями, которые непрерывно совершались в нашем летописном деле, притом по текстам, идущим из других местностей; древнейший доступный нам текст отделен от первоначальной летописи несколькими веками: сведения же, сообщаемые летописями, и материал, ими представляемый, таковы, что мы должны предположить существование на Руси летописания во всяком случае уже во второй четверти XI столетия. Таким образом, по спискам не старше XIV в. мы должны составить характеристику летописания, его особенностей, его историю, начиная с XI, то есть на три века назад.

Трудность изучения летописи увеличивается также и громадностью и сложностью самого материала, представляемого рукописями, до нас дошедшими. Летописное дело было делом живым; в течение ряда веков изменялись его приемы, в зависимости от этого и старший материал получал различную в различное время в различных местах обработку. В результате мы имеем, начиная с XIV в. и до конца XVII массу списков летописей, разнообразных по своему составу и редакциям, различно относящимся к своему прототипу — первоначальному летописному своду, нам неизвестному и не сохраненному ни одним из наличных дошедших текстов в его первоначальном виде. Наконец, само изучение летописи, начавшееся у нас почти 200 лет назад, постоянно изменяло наши взгляды на летопись вообще и на остальные явления в этой области в зависимости от изменения методов изучения и самих взглядов на задачи историков и историков литературы. История изучения летописи должна поэтому в значительной степени приблизить нас к пониманию самой летописи: путь, пройденный наукой, освещает современное ее состояние, уясняя многое и по существу в исследуемом явлении. Краткий очерк главнейших моментов этой истории необходим, таким образом, для правильного отношения и к современным научным взглядам на летопись, и к самой летописи.

Сколько нам известно, первым, кто попробовал подойти с научным взглядом к летописям, был В. Н. Татищев (умер в 1750 г.), который в своей «Российской истории» признал всю нашу летопись делом одного лица. Таким лицом был признан им Нестор, инок Киево-Печерского монастыря. Основывался Татищев на одной из тех рукописей, которые были в его распоряжении, которая носила имя Нестора в заголовке. С именем этого Нестора связано, как мы знаем, и еще несколько произведений (житие Феодосия, сказания о Борисе и Глебе). Стало быть, мы видим попытку объединить все наше древнее летописание под видом деятельности одного лица. Кроме того, Татищеву первому принадлежит мысль о связи нашей летописи в отдельных сказаниях с устной поэзией: он первый сопоставил киевские былины (собственно, только Владимира) с преданиями о князьях в летописи. Это представление о происхождении летописи отметило собой первый период изучения летописей. Затем, под влиянием все развивавшейся критической разработки известий, сообщаемых летописью (Шлецер), взгляд этот изменяется, и с нарождением известной скептической школы русских историков (конца XVIII и начала XIX в.), во главе которой стоял профессор Московского университета М. Т. Каченовский, взгляд на составление начальной летописи совершенно меняется[3]. Направленные против патриотически преувеличенных представлений о прошлом России, так ярко выразившихся в «Истории» Карамзина, скептики видели их источник в качестве самих исторических памятников и прежде всего в летописи: имея в виду, главным образом, начальные страницы летописи (рассказы о первых князьях), они отказывали в достоверности и всей летописи киевского периода. Исходя же из общего одностороннего представления о слабости развития русской мысли в древнем периоде, слабости самосознания, представители скептической школы считали невозможным столь раннее появление летописи, памятника столь крупного, а стало быть, невозможным и авторство Нестора; исходя же из представления о летописных известиях как записях современников, они находили совершенно недопустимым, чтобы одно лицо могло вести эти записи на пространстве, много превышающем размеры человеческой жизни. Авторство Нестора признается сомнительным. Теперь полагают, что летопись составлялась трудом многих лиц, если с известного времени она и ведется в Киевской Руси. Таким образом, вместо вопроса о том, кто создал русскую летопись, ставится вопрос: каково было участие того или другого из лиц, прикосновенных к составлению летописи, в создании ее, в чем оно выразилось? Этим последним вопросом по отношению к Нестору занимался известный историк Погодин, потом Н. И. Костомаров и целый ряд русских историков. Костомаров в своих исследованиях по русской истории, в частности в «Лекциях по русской истории» (1861 г.), обратил внимание на сохранившуюся в Лаврентьевском списке запись игумена Киевского Михайловского монастыря Сильвестра с 1116 г.[4] По взгляду Костомарова, эта запись не говорит, что Сильвестр был единоличным автором летописи, но она может служить указанием на то, что он был редактором одной из ее редакций, именно 1116 г., почему и выставил свое имя на ней: это имя и сохранено Лаврентьевским списком 1377 г. Костомарову же принадлежит и дальнейшая научная разработка отношений летописи к устной литературе: в своих «Преданиях начальной летописи» (1873) и раньше в статье «Об историческом значении русской народной поэзии» (1843) он прочно устанавливает факт пользования устным преданием в летописи.

Летопись во всем своем объеме, как мы ее теперь знаем, несомненно является плодом работы не отдельного какого-либо лица, а целого последовательного ряда лиц, соединявших в различной комбинации отдельные части старших летописей и иные источники, и труд последних из этих лиц приводит ее к тому виду, в каком мы ее и знаем. Стало быть, мы имеем перед собой летописный свод, который является результатом длинной литературной истории, которая выразилась, прежде всего, в составлении отдельных частей свода, в их подборе, согласовании, редактировании и т. д. Таким образом, вопрос о составе нашего летописного свода заменяет собой вопрос о происхождении летописи как цельного, единоличного произведения или цельного литературного памятника определенной эпохи. Такая работа исследования состава свода для летописей была произведена впервые и вполне научно известным историком К. Н. Бестужевым-Рюминым[5]. Для этого нужно было оценить летопись в целом, как литературный памятник, указать на его источники, на составные части. Бестужев, оставляя в стороне чисто литературную сторону летописи, обратил внимание преимущественно на фактическую ее сторону, группировку этих известий по различным спискам и редакциям летописных сборников, устанавливая таким образом их взаимоотношения. Конечно, этим вполне незыблемо устанавливалось, что летопись есть результат не единоличного труда, а труда ряда писателей, что она есть свод летописного материала. Но этим решением не устранен был, конечно, вопрос о порядке и способе составления всего летописного свода в том виде, как он впервые сложился. Бестужев-Рюмин остановился на XIV в. в изучении летописи потому, что полагал, что к концу этого века, с концом Киевского государства и сложением Московского, кончилось прежнее направление в развитии летописи: летописное дело получило новые задачи, новые формы. Он, анализируя под этим углом зрения дошедшие летописные сборники XIV—XVII вв. как сохранившие отчасти следы старой киевской традиции, и пришел к твердо установленному выводу, что летопись в рассматриваемый период есть «летописный свод»; затем он утверждает, что свод этот составлен в XII в., и, наконец, что источники свода могут быть нами определены. В числе этих источников он перечисляет целый ряд отдельных летописных заметок, устных преданий и т. д. Еще до Бестужева-Рюмина летопись уже изучалась с иных точек зрения, намечались отдельные вопросы, с нею связанные. Так, выдвинута была и чисто литературная сторона ее: «летопись как памятник литературный» была обследована, между прочим, М. И. Сухомлиновым, наметившим (не всегда, впрочем, верно, ввиду отсутствия в то время разработки отдельных литературных памятников, вошедших в летопись) также целый ряд литературных источников «летописей»[6]. Так, в числе их указаны: священное писание, «Палея» (что, однако, оказалось неточным), «Исповедание веры» Михаила Синкелла, Паннонские жития, жития Владимира, Бориса и Глеба (Иакова Мниха, что также неточно), «Хроника» Амартола, «Откровение» Мефодия Патарского и др. Им же отмечено впервые значение так называемых «Пасхальных таблиц» для уяснения кратких записей и «пустых» годов летописи (см. ниже). Работа Сухомлинова положила поэтому начало изучению литературных источников летописи.

После Бестужева-Рюмина и Сухомлинова летописями занимался ряд ученых. Эти работы значительно разъяснили отдельные вопросы касательно летописи, далеко вперед продвинули ее разработку и в целом[7]. В настоящее время явились замечательные работы А. А. Шахматова. Эти работы произвели почти полный переворот в изучении летописей и являются последним словом в науке о летописях[8].

Примыкая в основном воззрении к первому выводу Бестужева- Рюмина о летописи как летописном своде, Шахматов прежде всего устанавливает, что мы имеем перед собой поздние по времени летописные своды, которым, в свою очередь, предшествовали другие такие же своды, но более древние, иного состава. Конечно, тут еще ничего нового он не высказывает. Но далее Шахматов старается выяснить историю возникновения и создания этих летописных сводов, причем пользуется очень искусно методом, который можно назвать ретроспективным, то есть от более сложного, позднего он идет к более раннему, более простому; снимая верхние, позднейшие наслоения, он получает возможность добраться до первоосновы Начального свода, поскольку она доступна исследователю при теперешних средствах науки. Работы Шахматова по изучению летописей не закончены, но, насколько можно судить по напечатанному им до сих пор, дело изучения летописей дало уже видные положительные результаты. Путь, которым Шахматов дошел до теперешних своих результатов и главного из них — восстановления текста Древнейшего Киевского свода 1039 г. (он и напечатан им в редакции 1073 г. в упомянутом исследовании, стр. 573—610), им самим указан в предисловии к исследованию: изучая наличные списки «Повести временных лет» (один из видов, который можно уследить в поздних летописных сводах), Шахматов пришел к выводу, что она должна была существовать в двух редакциях: Сильве- стровской (составлена в 1116 г., сохранена в лучшем виде в Лаврентьевском списке 1377 года) и второй (составлена в 1118 г., сохранена в Ипатьевском списке начала XV в. и поздних новгородских); обе редакции восходят к старшей, доведенной до смерти Святополка; составителем ее и мог быть Нестор, и составлена она в 1095 г., доведена же до 1093 г. Этот начальный «Киевский свод» не был, однако, первым летописным сводом, а заставляет предполагать о существовании еще более древнего свода, доведенного до 1073 г.; этот последний создан в Киево-Печерском монастыре, использовал еще более древний свод Киевский, а также Новгородский; таким образом свод 1093—1095 гг. представляет соединение этого «Киево-Печерского свода» 1073 г. со старейшим «Новгородским сводом» (создавшимся около 1050 г.). Но и «Киево-Печерский свод» 1073 г. не первый; в его основе лежит древнейший «Киевский свод», составленный в 1039 г. при Софийской Киевской церкви, как древнейший «Новгородский свод» при Софии Новгородской; этот же последний, в свою очередь, в основу принял древнейший «Киевский свод» 1039 г., продолжил его местными событиями. Вникая подробнее в состав этих последовательных сводов и определяя условия, вызвавшие их составление, Шахматов находит возможным предположительно прикрепить эти своды даже к деятельности отдельных лиц и назвать их по именам, отчасти указать и причину появления летописных сводов. Так, древнейший «Киевский свод» вызван, по его мнению, к существованию в 1039 г. учреждением Киевской митрополии (год освящения киевской Софии)[9]. Составитель его в пределах, кончая Владимиром, использовал: 1) местные киевские предания (а такими могли быть исторические песни, былины); 2) кое-какие письменные сказания о русских святых и событиях русской церкви; тут он имел перед собой готовый (Шахматов полагает, что южнославянский, болгарский) образец; 3) для более позднего времени — за время Ярослава (1015—1039) — известия взяты из живых, свежих воспоминаний о недавних событиях; этот свод заканчивался прославлением Ярослава как строителя храмов и поборника духовного просвещения. Таким образом, содержание «Древнейшего Киевского свода», по исследованию А. А. Шахматова, сводилось к следующему[10]: рассказ начинался с повествования о начале Киева (предание о Кие, Щеке, Хориве и Лыбеди); затем шел рассказ об Олеге: о занятии им Киева, походе на Царьград (корабли на колесах), об убиении Игоря древлянами, о крещении Ольги, рассказы о походах Святослава на хазар и вятичей, о кончине Ольги, ее прославлении, затем опять о Святославе (его походы на болгар и война с Цимисхием), о его смерти (убит печенегами); далее был рассказ о междоусобии сыновей Святослава, о вокняжении Владимира, о варягах, первых христианских мучениках на Руси. История крещения Руси, следовавшая далее, открывается рассказом об испытании вер (но рассказа о послах Владимира, ходивших обозревать веры и богослужение, еще не было), о крещении Владимира в Киеве, о походе его на Корсунь, об Анастасе-греке, построении церкви Богородицы; главное содержание этой части рассказа составляла характеристика князя Владимира; под 1015 г. изложена кончина Владимира в Берестове. Наконец, шло изложение княжения Ярослава и панегирик ему, которым и кончалась, как было сказано, летопись в древнейшем ее виде, поскольку он может быть восстановлен теперь. На основе этого свода развивается и древнейший «Новгородский свод» и последующие киевские. Древний «Новгородский свод» основан в 1050 г. (год освящения новгородской Софии) Лукой Жидя- той при Софийской церкви; он составлен: 1) по Киевскому древнему своду 1039 г., кончая св. Владимиром; 2) по «Новгородской летописи», доведенной до 1036 г. (ведение которой предание, впрочем, позднее, приписывало инициативе Иоакима, первого епископа Новгорода, начиная с 1017 г.)[11]; 3) события 1037—1050 гг. изложены составителем самостоятельно на основании расспросов и припоминаний («Новгородский свод» 1050 г. дополнялся приписками постепенно до 1108 г., а с этого года идет уже правильно — по годам). Первый «Киево-Печерский свод» 1073 г. закончен Никоном Печерским; это — переработка древнейшего свода путем вставок, а со смерти Ярослава — самостоятельный труд Никона по воспоминаниям его и монашеской братии (в числе их и Ян Вышатич); под 1062 г. помещена история Печерского монастыря до времени того же Никона. Этот первый «КиевоПечерский свод» продолжен потом до 1093 г. (главная часть этого продолжения — статья о кончине Феодосия). Около 1095 г. получился второй «Печерский свод», иначе (по прежней терминологии Шахматова) «Начальный свод»: он объединил и первый свод Печерский (1073 г.) с его продолжением, «Новгородский владычный древний свод», отдельные летописи (Выдубицкую, Черниговскую), воспользовался греческим хронографом (Амартола), житием Антония (до нас не дошедшим)[12], Паримейником, причем в начале этого свода 1095 г. было дано особое предисловие (оно уцелело в архаичном по составу новгородском «Софийском временнике»), заключающее в себе похвалу князьям — строителям Русской земли и заканчивающееся обещанием составителя рассказать историю Руси с самого начала. Составление и редактирование этого свода может принадлежать Нестору, имя которого и сохранилось в некоторых списках, а затем перешло и в «Повесть временных лет». Свод Нестора и стал первым «Общерусским сводом»; он и лег в основу «Повести временных лет»[13], а она, в свою очередь, стала источником и основой всех позднейших летописных сводов, разбившись предварительно на две редакции: 1116 г. и 1118 г., причем в первой редакции (1116 г.) «Повесть» сохранена лучше.

Изучая летописи как памятник литературный, прежние исследователи указывали, что разница между двумя циклами летописей, северными (Новгородскими) и южными (Киевскими), параллельна разнице в ораторском стиле Луки Жидяты и митрополита Илариона, что эта разница является показателем различия духовной организации новгородца и киевлянина: в то время как летопись северная суха, деловита, южная летопись полна поэзии, передает больше местных легенд, описывает события с большими подробностями, вносит сюда более определенности. Но, как мы теперь видим, состав летописей новгородских объясняется в то же время из общего с киевскими первоисточника — свода 1039 г. Таким образом, разница будет касаться прежде всего только стиля, а затем уже и подбора известий. Таким образом, Шахматов совершенно иначе представляет дело об общерусском летописном своде. У него для истории наших летописных сводов XI—XII вв. получается схема, изображенная на рисунке I[14].

ДРЕВНЕИШИИ «КИЕВСКИМ СВОД» 1039 г. (МИТРОПОЛИЧИЙ, ПРИ СОФИИ КИЕВСКОЙ)

Первый «Печерский свод» 1073 г. (Никон)

«Новгородский свод» 1050 г. при Софии Новгородской (Лука Жидята)

Продолжение первого «Киево-Печерского свода» 1093 г.

Второй «Киево-Печерский свод» 1095 г. — (Нестор) — Он же: Начальный Общерусский свод

«Повесть временных лет» —1116 г. (Сильвестр) — первая редакция

Владимирский свод 1185 г.

Вторая редакция «Повести временных лет» 1118 г.

Рис.1. История летописных сводов XI—XII вв.

Из этой схемы видно, что «Повесть временных лет» обнаруживает в своем составе, кроме древнейшего «Киевского свода» (1039 г.), присутствие целого ряда источников, распространивших этот свод и превративших его в «Повесть временных лет» — в том виде, в котором она известна по дошедшим до нас текстам.

Таким образом, изучение «Повести временных лет» как литературного памятника на первое место выдвигает вопрос о ее источниках. Внимательное ее изучение дает возможность выделить некоторые (помимо «Древнейшего свода») части ее, как восходящие к отдельным источникам, впрочем, не всегда дошедшим до нас, но лишь предполагаемым. Эти отдельные источники в различное время (на пространстве 1039—1095 годов) входили в состав «Древнейшего свода» и превратили его в «Повесть временных лет», то есть все они (поскольку могут быть выделены в настоящее время) в русской письменности представляют произведения (оригинальные и переводные) старшие, нежели конец XI в.

Содержание же «Повести» определяется ее заглавием: «Се Повести времянных лет, откуду есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача пер- вее княжити, и откуду Русская земля стала есть». Значит, это произведение говорило о происхождении русской земли, о первых киевских князьях и об утверждении их власти. Эта цель составителя «Повести» довольно определенно может быть прослежена по плану первой части «Начального летописного свода». Первоначально эта же часть, как видно из заглавия, заключала в себе рассказ, который заканчивался приблизительно событиями, предшествовавшими водворению Олега в Киеве. Была, стало быть, у автора определенная цель показать, как зародилось русское государство, каким образом центр его основался в Киеве. Содержание этой повести очень знаменательно: это не только изложение исторических фактов, но и произведение с определенной мыслью, сочинение, написанное человеком ученым, знающим, более того — своего рода мыслителем, захотевшим взглянуть на прошлое своей родины. Он действительно и поступает, как опытный ученый: история создания русского государства рисуется автору как история русского племени; потому он и сообщает подробные сведения о происхождении русского племени, начиная с древнейшего времени (каким он по библейским данным считает время образования народов от потомков Ноя), о его расселении, разделении на отдельные племена, о нравах и обычаях и т. д.; автор «Повести» понимает связь русского племени как с другими славянскими племенами, так и с древними народами. Поэтому он вводит русское племя в мировую историю, историю человечества, поскольку он мог обнять ее на основании своих познаний, основанных на византийской книге и преданиях, живых еще в его время в народе. Чтобы выяснить эту связь русского племени с общемировой историей, лучше сказать, связь русских с остальными народами, автор и начинает свой рассказ от Ноя, сообщая, что человечество разделилось, происходя от его трех сыновей, как то рассказывается в Библии и у Георгия Амар- тола. Но автор тут же оговаривается, что он не имеет желания излагать историю всех потомков Ноя, а только тех, с которыми непосредственно связаны славяне и русские.

Таким образом, он доходит до русского племени, излагает историю расселения русских, дает характеристику их нравов. Если автор жил в XI в., то известия эти он мог почерпнуть из устного предания; оно было еще свежо, как можно заключить из общей точности и правильности сообщаемого им о славянах и русских. Сказав о русском народе, автор рассказывает о начале государственности на Руси, передавая предания о первых князьях и ставя в связь события Руси с византийскими; здесь он пользуется уже письменным памятником: таким для него является Георгий Амартол (автор добросовестно ссылается: «яко же глаголет Георгий»). Он довольно близко передает иногда текст Георгия Амартола, так что мы можем даже судить о том, какая из редакций Георгия Амартола была под руками у автора «Повести временных лет», и в каком виде он ее имел в руках. Славянский перевод Георгия Амартола должен был, как мы знаем, относиться к X в., во всяком случае это был перевод южнославянский по языку. Этот перевод сохранился в отдельном списке XIII в. (список Московской духовной академии); таким-то переводом и пользовался автор «Повести временных лет». Этот греческий переводной источник дал составителю и первые хронологические даты для русской истории: с 852 г. он ведет счет годам по византийским императорам, современникам русских князей.

Что касается других источников, то приходится признать существование еще нескольких письменных произведений, вошедших в состав «Начального свода». К числу таких источников, конечно, относится повесть о крещении князя Руси. Эта повесть, несомненно, существовала отдельно. Она представляет некоторое сходство с произведением Иакова Мниха — житием княгини Ольги и Владимира. Однако эта повесть Иакова Мниха не может быть сочтена источником (а скорее наоборот); но, с другой стороны, и повесть о крещении Руси сама сложная: так рассказ о путешествии Владимира в Корсунь представлял из себя также отдельный рассказ, позднее вошедший в эту повесть. Как предполагает Шахматов, это произведение могло быть даже переводным на русский с греческого. Отдельные подробности рассказа совершенно определенно указывают на то, что автор его был не русский человек: даже в переработке рассказа о Владимире в «Повести» сохранился еще след греко-византийской тенденции[15]. Но эта повесть не одна послужила источником для летописного рассказа о крещении Руси и Владимира. Здесь можно выделить еще несколько кусков, отдельных мотивов: во-первых, таким куском будет, по-видимому, рассказ об испытании вер Владимира, во-вторых, рассказ о том, как Владимир ходил войной в Корсунь (это упомянуто выше) завоевывать, так сказать, новую веру, и, в-третьих, рассказ греческого философа, который поучает Владимира и показывает ему картину Страшного суда, которая так сильно действует на Владимира. По-видимому, все эти три части и идут из совершенно различных источников. Рассказ о взятии Владимиром Корсуни, по-видимому, возник совершенно самостоятельно от других частей. Рассказ о философе — по основным своим мотивам — рассказ традиционный в христианских литературах: то же в общем рассказывается про обращение, например, болгарского царя Бориса и, может быть, наш рассказ (как полагает Шахматов) к нему и восходит. Но что особенно существенно в этом рассказе — это речь философа: мы видим здесь обличение религий неверных и восхваление христианства, обличение, но не древнего русского язычества, а иудейства и предостережение от католицизма. Философ сжато излагает картины из Ветхого и Нового Завета и показывает преимущество Нового перед Ветхим, христианства перед иудейством. Это заставляет предполагать, что этот рассказ философа есть, в свою очередь, приспособление готовой, ходячей в Византии темы к данному случаю. При внимательном изучении речи философа мы найдем, что здесь налицо полнейшая аналогия с известными в Византии памятниками экзегетическо-полемического характера, отчасти популярными изложениями Библии — так называемыми «Палеями», из коих одна, «историческая», давно известна в славянском переводе, другая составилась на Руси позднее («Толковая Палея на иудея»); но не они были источниками речи философа, а, вероятно, какие-либо нам неизвестные до сих пор «Палеи».

Затем мы можем указать еще и на другие источники в составе повести о крещении Руси. В этом же рассказе довольно точно передано так называемое «Исповедание веры Владимира», которое также не оригинально, а взято, должно быть, из готового текста: древнейший список перевода «Исповедания веры» сохранился в известном изборнике Святослава, написанном в 1073 г.; это — исповедание, приписываемое Михаилу Синкеллу Иерусалимскому; сравнивая с ним летописный текст, мы убеждаемся, что составитель «Повести», приводя «Исповедание веры Владимира», находится в зависимости от подобного «Исповедания», известного в славянском переводе едва ли позднее X в.[16]

В распоряжении составителя «Начального свода» были и непереводные туземные источники. Рассказав о славянах вообще, он рассказывает о деятельности славянских апостолов — о деятельности Кирилла и Мефодия: источником для этого рассказа должны были бы явиться так называемые «Паннонские жития Кирилла и Мефодия». Эти жития, восходящие почти к самой эпохе первоучителей, писанные прямо на славянском языке, ясно, были уже известны и на Руси в конце XI в. К числу туземных же источников, вошедших в «Начальный свод», следует отнести также и договоры русских князей Олега и Игоря с греками; эти договоры, кроме того, что сообщали крупные исторические факты составителю, они, как документы официальные, точно датированные, давали и хронологическую опору. Наконец, к числу таких же туземных источников свода следует отнести помимо того, что составитель находил в своих источниках, уже дошедших до него в письменном виде, и прямые устные предания, которые он подбирал: таковы могли быть рассказы об Ольге, Олеге, дополнявшие то, что он нашел в своем первоисточнике, например, в «Древнейшем своде» 1039 г. След такого собирания преданий для включения их в общую повесть видим в заявлении самого составителя; именно, он вспоминает о некоем старце Яне, который жил более 100 лет, и который помнил много, помнил еще крещение Руси. Если Ян около конца XI столетия (когда составлялся «Начальный свод»), или даже в третьей четверти этого века (когда вырабатывался первый Печерский) был человеком за 100 лет, то действительно, событие конца X в. — крещение Руси — могло быть ему вполне памятно: он мог быть его очевидцем. Это был, таким образом, один из живых источников для составителя свода.

Вот источники, из которых собирал автор «Повести временных лет» свой материал. Конечно, перечисленными выше они не исчерпываются: были намечены лишь крупнейшие и наиболее ясные. Таким образом, мы видим, во-первых, письменные памятники, показывающие, что и письменность в эпоху создания свода была уже не бедна, даже в смысле специально исторической литературы; во-вторых, устные предания-легенды; и, наконец, рассказы очевидцев.

Обобщая сказанное об источниках «Повести временных лет» в том ее виде, как она нам известна в первой редакции (1116 г.), мы могли бы процесс ее создания представить приблизительно так: ядром ее был «Начальный древнейший свод» 1039 г., рассказ которого группировался около событий крещения Руси и после этого события был продолжен до 1038—1039 гг.; в нем, по-видимому, еще не было рассказа о начале Руси. В своде 1073 г. идут дальнейшие продолжения и только во второй редакции «Печерского свода» (возникла между 1093—1095 гг.) мы, надо полагать, получаем наращение впереди; историю русского племени, рассказ о начале государства, о первых князьях (до Владимира, поскольку о них не говорилось уже в общей связи в своде 1039 года). Эта переработка старого свода в «Повесть временных лет» и вызвала применение тех многочисленных источников, которые превратили старый свод в летопись общерусского характера.

«Повесть временных лет», по-видимому, не имела в первоначальном своем виде — «Древнейшем своде» — еще того хронологического приурочения событий, какое мы видим в редакциях 1116 и 1118 гг. или в списках от них пошедших, точнее: не видим последовательно выдержанных годов. Попытка внести хронологию на основании греческой хроники Амартола коснулась лишь немногих дат. С вокняжения Владимира, может быть под влиянием отдельного сказания о крещении Руси, уже попадаются опять даты, но и они идут не последовательно. Иначе сказать, у составителей «Начального свода» еще не было ясного стремления провести хронологию в виде погодной отметки событий. Этим отмечен следующий шаг развития летописного свода. Мы уже упомянули, что, высчитав по греческой хронике 852 год, год первого появления Руси в Царьграде, составитель свода рассчитывает от этого года годы правления Олега, Игоря, Святослава, Ярополка, затем говорит: «а от зде по ряду положим числа», иначе: с этого года для составителя возникает возможность вести изложение погодное. Но на деле оказывалось выполнить это нелегко: событий, особенно событий, приурочиваемых к году, у составителя не хватало для погодной пометки. И вслед за 852 г. мы видим ряд «пустых» годов (853—857, 860—861, 863—865, 867—878 и т. д.): ясно, что источников для этих годов не было. Но иногда, под рядовым годом находим не рассказ, а лишь краткое упоминание, отметку о событии (см. года 883, 911, 920). Появление таких «пустых» годов и кратких заметок заставляет предположить с некоторой вероятностью, что у составителя «Повести временных лет» могли быть уже под рукой готовые письменные источники, содержащие в себе подобные краткие хронологические данные. Этот источник мог представлять или погодную запись событий за ряд лет, может быть и не на каждый год, то есть своего рода летопись; или, может быть, это был такой памятник, который закреплял тем или иным способом хронологические даты отдельных событий. Что касается первого разряда источников, то они до нас не дошли, хотя мы и можем предполагать их существование: есть, например, основание предполагать, что существовала в шестидесятых годах XI столетия Печерская монастырская погодная летопись[17]. Можно также предполагать существование и других подобных летописей в Новгороде (записи до 1036 г.) и прочие такого рода записи могли быть под руками составителей летописного свода; из них они могли брать данные для заполнения пустых годов русскими событиями. Что же касается источников второго года, т. е. памятников, в которых так или иначе зафиксировалась та или иная хронологическая дата, то их существование возможно также предположить: это были, вероятно, случайные памятные заметки, вносившиеся в другие памятники в виде приписок, время от времени, без определенной системы. Можно и более определенно указать на один тип такого рода памятников, который наводил на мысль — делать подобные заметки — уже своим характером; это так называемые «Пасхальные таблицы», руководство чисто практического характера. Так как Пасха и ряд других, связанных с ней так называемых «подвижных», праздников каждый год бывают в разные числа, то само собой разумеется, что требовалось такое руководство, которое указывало бы, когда в каком году следует праздновать Пасху и связанные с нею праздники: вычисление же дня празднования Пасхи, стоящей в зависимости от данных астрономического характера и других специальных условий, было делом трудным, требующим специальных познаний. Поэтому еще в древнем христианском мире было обыкновение рассылать от имени епископа по отдельным церквям ежегодно или на несколько лет вперед таблицы с указанием, когда нужно праздновать Пасху, Вознесение, Троицу, когда начинать Великий и Петров посты; иначе, рассылалась Пасхалия. Ею и руководилось духовенство при совершении служб, распределении праздников. В более позднее время такие пасхальные таблицы, рассчитанные на много лет вперед, прилагались к богослужебным книгам (Уставам, служебным Минеям, Октоихам). Что такие таблицы должны были иметь место и в Древней Руси очень рано, это — несомненно; об этом можно было бы заключить априори. Но сохранились подобные таблицы и на самом деле — от XIV в.; конечно, существовать у нас они должны были и много раньше, со времени введения христианства. Они представляют приплетенный к книге лист пергамина, разграфленный киноварью на клетки; в графах помещаются — слева — года от сотворения мира; затем, в следующих клетках — указание, когда начинать Великий пост, в следующей — когда праздновать Пасху и т. д.[18] Стало быть, прежде всего, схема годов уже была дана. Среди клеток некоторые оставались пустыми, так как в них помещать было нечего; в эти-то пустые клетки и записывалось то или иное событие против соответствующего года; но, конечно, записи отличались краткостью: «Борис» (1015, то есть убит), «Юрьева рать» (1215), «дорогов» (1230, то есть дороговизна хлеба), «Дмитрий немцы взя» (1267), «Александр князь преставися» (1263), «Ярославу Михайло родися» (1272), «Андрей оженися» (1271) и т. п., то есть это такого же рода случайные заметки, которые и позднее, чуть не до наших дней, часто встречаются в святцах, календарях и т. п. Конечно, и в «Пасхальной таблице» не под каждым годом вставлялись такие заметки, а лишь тогда, когда это казалось любопытным владельцу таблицы. Таким образом, и здесь мы встречаем, как в летописи, ряд годов незаполненными. Это внешнее сходство, а также совпадение кратких заметок «Пасхальной таблицы» с подобными же в летописи под тем же годом (и здесь часто под ним больше ничего и нет) заставляют предположить связь в этих местах летописи и таблиц, а именно: пользование таблицами у летописи, а не наоборот. Конечно, если стремившийся установить события погодно составитель свода находил в другом источнике событие, которое подходило под тот или другой год, то он пользовался и этим другим источником. Поэтому ряд таких хронологических кратких известий часто прерывается рассказом, который вносит более подробное изложение событий. Но там, где у него источников, даже вроде «Пасхальной таблицы», не было, так и остались «пустые года». В связи с этими стремлениями — подбирать под известный год все, что можно было найти — стоит и появление в летописи целых памятников, датированных или могущих быть датированными. Мы, например, встречаемся здесь с памятниками, носящими характер юридический. Нетрудно заметить, что юридические памятники передаются не приблизительно, а с большой точностью. В них обыкновенно заключается и хронологическое приурочение: этого требует сам характер памятника. Такими памятниками были, например, договоры с греками, которые, несомненно, существовали в письменном виде; так, существовали договоры Олега, два договора Игоря, договор Святослава и, может быть, Владимира. Внесение этих договоров в их подлинном виде дает нам очень ценное показание: это указывает, что составление летописного свода не было делом частного лица, создающего литературное произведение прежде всего для себя и для обычных читателей, а было, так сказать, до известной степени делом официальным: договор хранился как государственный документ в канцелярии князя. Мы не можем, конечно, прямо утверждать, что «Начальный летописный свод» составлен по поручению киевского правительства: на это нет положительных данных; но во всяком случае, можно сказать, что составление «Начального летописного свода» велось с ведома киевского правительства, при его участии. На летопись, именно потому, что она заключала в себе официально признанные факты и акты, ссылаются в позднейшие времена, например, в XIII, в XIV вв. Подобные ссылки делались во внутренних междукня- жеских делах: за летописью признан, таким образом, известный официальный авторитет. Косвенное подтверждение для такого положения летописи можно видеть в обстоятельствах самого возникновения ее: «Свод 1039 г.» возник по инициативе греческого духовенства, митрополита, при его кафедральной церкви.

Дальнейшее развитие «Начального общерусского свода» может быть намечено только в самых общих очертаниях и приблизительно в таких чертах. Он уже с 1039 г., со времени «Древнейшего свода» становится в ближайшем по времени отделе погодной записью; поэтому нет ничего удивительного, что по мере течения событий он продолжает пополняться и после 1095 г.; таковы первая его редакция (1116 г.) и вторая (1118 г.); в этом направлении расширение свода идет дальше. «Начальный общерусский летописный свод» является, таким образом, центром, к которому постоянно подвигаются с течением времени другие исторические или считаемые историческими памятники. Ясно, что летописное дело пустило прочные корни в литературе. Поэтому-то, если мы обратим внимание на списки, дошедшие до нас, то заметим присутствие новых источников, вошедших в летопись между концом XI и XIV в. Мы, например, встречаемся с внесением в летописный свод целого ряда известий Печерского монастыря. Значение Печерского монастыря, сначала небогатого и невлиятельного, постепенно, как мы знаем, возрастает; недаром печерские своды 1073 г., 1093 г. в 1095 г. превратились в общерусский начальный свод, и в этом своде печерские события занимают видное место. Позднее число этих событий возрастает: они могут идти из отдельной, продолжавшейся специальной монастырской летописи. Затем в свод входят или целиком или по частям произведения исторического характера: этим устанавливается связь летописи с другими памятниками. Иногда дело идет и обратным путем: сказание, занесенное в летопись, является источником или влияет на отдельное историческое произведение. Так было, по-видимому, с житиями Бориса и Глеба (Нестора и Иакова Мниха). В дальнейшем летописный свод продолжает развиваться все по тому же направлению, и мы видим присутствие в нем новых отдельных памятников, как русского, так и переводного происхождения: так, в летописном своде появляется такое совершенно самостоятельное произведение, как «Поучение» князя Владимира Мономаха. Принадлежало ли это произведение историческому Владимиру Мономаху или кому-то другому и только сохранилось под его именем — это для нас в данном случае не важно, а важно то, что мы имеем дело с крупным дидактическим произведением уже XII в. Из числа переводных в отдельных типах летописных сводов, например в Ипатьевском, находим влияние, например, хроники Малалы.

Следующая фаза развития летописных сводов — преобразование общерусского начального свода в своды общерусские и в то же время местные: беря исходной точкой общерусский начальный свод, редакторы перерабатывают его по своим источникам применительно к своим воззрениям: сокращая большей частью древнейшую его часть, они образуют из нее начало местной летописи — иначе говоря, продолжают общий летописный свод или местными известиями, или общерусскими, или других местностей, но под углом зрения своих местных интересов.

Такими являются списки, носящие (в науке) названия: Суздальский (он же Лаврентьевский), Тверской, Новгородский, Ростовский, Владимирский и т. д.; списки вроде Ипатьевского дают, кроме редакции начального свода, летопись Киевскую и Галицко-Волынскую, продолжающую собой первую. Поэтому ясно, что отдельные летописные своды сильно разнятся друг от друга по своему составу и характеру: это стоит в зависимости от значения местности, где этот свод ведется. Так, Киевская летопись, например, является более, так сказать, общерусским летописным сводом, пока Киев сохраняет за собой значение общерусского центра. Потому в нее вносятся такие события и памятники, которые имеют общерусское значение. Всего более в этом отношении к ней подходят летописи Новгородские; ко, конечно, в Новгородской летописи больше внимания уделяется событиям местным, а не киевским. Затем идут летописи уже, так сказать, еще более местные, не носящие общерусского характера в этом смысле; там уже мы часто видим довольно отличное от старого общерусского содержание, так как в центре ставится жизнь небольшого, сознающего себя отдельным княжества, скажем, например, Тверского, или Ростовского, или Галицкого, или Волынского и т. д.

Таким образом, эволюция, которую прошел летописный свод в течение киевского периода, в общих чертах должна представляться в следующем виде: созданный из отдельных, частью готовых уже источников (отдельные сказания, повести, документы, воспоминания) древнейший «Киевский свод» 1039 г. дает начало древнейшему «Новгородскому» 1050 г. и вместе с ним, развиваясь, ведет к общерусскому «Начальному своду» 1093 г.; этот, в свою очередь, осложняясь, вырабатывается в первую редакцию так называемой «Повести временных лет» (около 1116 г.), и эта первая редакция общерусского начального свода дает «Владимирский свод» 1185 г. и вторую редакцию «Повести», которые дают, в свою очередь, начало позднейшим местным сводам, распространяющимся за счет общерусского содержания местными известиями.

Эти местные своды частью и дошли до нас в виде списков, начиная с конца XIII и XIV вв., сохраняя то в большей, то в меньшей степени общерусский «Киевский свод». Промежуточные стадии между списками и реконструируемым начальным сводом могут быть представлены путем анализа этих списков. А. А. Шахматов для этой реконструкции дает схему, изображенную на рисунке 2[19].

Промежуточные стадии между списками и начальным сводом

Рис. 2. Промежуточные стадии между списками и начальным сводом

Значение этих летописных сводов как литературно-культурных памятников очень велико: летописное дело киевского периода показало уже высокую степень литературного развития Киевской Руси, совершенно ясно сознанное значение исторического прошлого, показало оживление литературы, совокупными усилиями создавшей такой сложный памятник, ставший и в литературном отношении центральным, показало твердо установившуюся литературно-историческую традицию, надолго пережившую и Киевскую Русь. При общем средневековом характере литературы киевского периода, отмеченном преобладанием религиозно-церковного интереса, дидактического направления, усердно поддерживаемого Византией прямо и через южное славянство, наши летописные своды получают особое значение для правильного понимания древнейшего периода литературы: отражая на себе неизбежно этот общий тип религиозности, летопись не явилась, однако, выражением только этой стороны нашей культуры, миросозерцания. Рядом с церковно-христианской точкой зрения она, да еще в большей степени, явилась выражением нашего народного самосознания: в ней воплотилась идея единства русского племени, тесно связанная с идеей единства государственного, почему интересы общерусские стоят в ней на первом месте, и интересы эти прежде всего политические, государственные, народные. В силу такого самосознания летопись не могла стать на византийскую точку зрения отрицательного отношения к народному, как не покрывающемуся космополитической тенденцией исключительно церковного, преимущественно христианского; поэтому летопись охотно и свободно пользуется и устно-народной песней, былиной, народной поговоркой и т. д. Она, таким образом, показывает, что киевское время стремилось к гармоничному соединению своего национального и чужого культурного, народного и христианского. Только на этой почве, при таком представлении киевской литературы, далекой от религиозной исключительности, понятно появление в летописи и «Слова о полку Игореве».

Эволюция общерусских летописных сводов по направлению к местным ясно дает почувствовать значение и роль областного принципа развития нашей литературы, как он выяснен был выше.

Наконец, нужно указать еще и на то, что изучение истории нашей летописи было, вместе со «Словом о полку Игореве», так сказать, школой историков русской литературы, школой научно-литературного метода: памятник сложный, слагавшийся в течение столетий, с XI в. до XIV в. (в пределах киевского периода), летопись дает богатейший материал для выработки и проверки историко-литературного метода.

  • [1] Имея в виду дать лишь главнейшие моменты в развитии начального периодарусской литературы, останавливаемся только на крупнейших ее явлениях; более подробный фактический материал можно найти в главнейших учебниках (у Порфиръева,Петухова, Пыпина).
  • [2] Летописи и вопросам, связанным с нею в русской науке, посвящен труд В. С. Иконникова «Опыт русской историографии», И, 1—2; этот библиографический труд обнимает более 2000 стр.; но он не захватывает новейших работ, которые как раз особенноважны: теперь (например в трудах Л. А. Шахматова) в изучении летописи мы наблюдаем заметный поворот к новому освещению этого крупного явления в области историилитературы.
  • [3] История изучения летописи (кончая, правда, временем сороковых годов XIX столетия) изложена в основных чертах в книге Я. Я. Милюкова «Главные течения русской исторической мысли», I (М., 1897, СПб., 1913), особ. стр. 213 и сл. Подробнее —у В. С. Иконникова, Историография, II, I.
  • [4] Под 1110 г.; здесь кончается древняя часть летописи общерусской, и далее начинается летопись Суздальская (местная). См. 3 изд. Лаврентьевской летописи (СПб., 1897),стр. 274.
  • [5] «О составе русских летописей до конца XIV века», СПб., 1868 г.
  • [6] «О древней русской летописи, как памятнике литературном». СПб., 1856 г.Труд М. И. Сухомлинова в 1908 г. перепечатан в 85 т. Сборника Отделения русскогоязыка и словесности ИАН.
  • [7] Перечень их см. у Л. И. Маркевича: «О летописях» (Одесса, 1883—1885 гг.).
  • [8] Последний и самый обширный труд А. А. Шахматова («Разыскания о древнейших русских летописных сводах», Летопись занятий Археографической комиссии, т. XX)вышел в 1908 г. Ему предшествовал ряд других меньших его же работ, посвященныхчастным вопросам о летописных сводах: эти работы теперь А. А. Шахматов объединяет,частью исправляя и отчасти изменяя свои прежние выводы.
  • [9] До тех пор русские митрополиты (греки) имели свою кафедру в Переяславле, гдежили временно.
  • [10] Скорее, как видно из исследования Шахматова, следовало говорить о том, чегоне было в «Своде 1039 года» сравнительно с дошедшей до нас «Повестью временныхлет». Об этом сжатое изложение по Шахматову см. у А. С. Орлова, Лекции по историирусской литературы. М., 1916, стр. 58—62.
  • [11] О летописи Иоакима, возбуждавшей прежде сомнение в ее подлинности (онаизвестна только по изложению у В. Н. Татищева) см. Сенигова, О первоначальной летописи Великого Новгорода (Журнал Министерства народного просвещения, 1883 г., VI),Линниченко, Краледворская рукопись и Иоакимовская летопись (Теш же, 1883 г., X),Тихомирова, Несколько замечаний о новгородских летописях (Там же, 1892 г., IX), Лавровского, О летописи Иоакимовской (Ученые записки второго отделения Академии наук,кн. II, вып. I, 1856 г.) и др.
  • [12] О его существовании можно заключить по «Посланию Симона, епископа Владимирского, к Поликарпу, иноку печерскому» (вторая четверть XIII в.), одной из составныхчастей Печерского патерика: в этом Послании есть на него ссылки (в житиях Ониси-фора, Афанасия затворника); на него ссылается и Поликарп в своем «Послании к игумену печерскому Акиндину» (другая составная часть «Печерского патерика»).
  • [13] Критически восстановленная «Повесть временных лет» издана А. А. Шахматовымпод заглавием «Повесть временных лет. Том I. Вводная часть. Текст. Примечания» (СПб.,1916). Во «Вводной части» — последняя по времени обработка труда А. А. Шахматовапо летописям; теперь он устанавливает три редакции «Повести временных лет»: 1111г.,1116 и 1118. Это, впрочем, по существу не меняет приводимую ниже краткую схему развития летописных сводов.
  • [14] Приводится в некотором сокращении.
  • [15] Так, сильно подчеркивается роль греков в обращении Владимира, выдвигаютсяих заслуги перед Русью и т. п.
  • [16] Ср. П. А. Заболотский, К вопросу об иноземных источниках начальных летописей.(Русский филологический вестник, 1902), стр. 25 и сл., а также Я О. Потапов, К вопросуо литературном составе летописи (Русский филологический вестник, 1910), I.
  • [17] Для более раннего времени данных о существовании киевской летописи у наснет; не было, по-видимому, летописи, содержащей перечни событий и после 1039 г.С третьей четверти XI столетия предположение о существовании таких точных записейв Киеве, Чернигове, может быть, в Михайловском киевском монастыре представляетсяШахматову уже возможным (ук. соч., стр. 528—529).
  • [18] Такая таблица факсимиле воспроизведена у И. И. Срезневского в его «Памятникахрусского письма и языка» в атласе (изд. 2) и у М. И. Сухомлинова печатно в «Летописи,как памятнике литературном».
  • [19] Приводится с опущением подробностей и отдельных списков, кроме отмеченных,как наиболее известных. См. выше.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>