Полная версия

Главная arrow Литература arrow История древней русской литературы. Часть 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

«Слово о полку Игореве»

Последним памятником, который обязательно, хотя бы в возможно сжатом виде, должен быть введен в общее обозрение литературы киевского периода, по своему общему значению для ее понимания, должно явиться «Слово о полку Игореве». Без рассмотрения этого памятника наше представление о литературе и жизни киевского периода русской литературы было бы чересчур неполным, односторонним. Подобно летописи, «Слово о полку Игореве», изучаемое в связи с остальной литературой, бросает яркий свет на эту последнюю, как мы знаем, особенно нуждающуюся в этом освещении. Оно — памятник настолько крупный по своему литературному значению и настолько сложный по своим особенностям, что подробное его изучение так же, как и летописи, должно было служить (и служит) предметом специальных исследований, имеющих целью осветить с той или иной стороны ту или другую особенность этого памятника. В общем же обозрении литературы киевского периода возможно коснуться только наиболее существенных сторон этого памятника. Эти стороны в «Слове о полку Игореве» удобнее всего, как мы это делали и по отношению к летописи, осветить можно, обратив внимание на саму историю изучения «Слова о полку Игореве»: ни один памятник не был так подробно и многосторонне изучен, как оно, ни с одним памятником не связано столько и столь крупных общих и частных вопросов в области истории литературы древнего периода. И долго еще он останется таким центральным памятником для изучающего древний период. История изучения «Слова о полку Игореве» тесно связана со всем ходом научного изучения литературы в течение XIX в. Излагая историю изучения «Слова о полку Игореве», мы в то же время, естественно, познакомимся и с существенными сторонами этого памятника.

Найден этот драгоценнейший памятник нашей древней литературы был, как известно, в конце XVIII в. (1795 г.). Первое издание его появилось в 1800 г. под следующим заглавием: «Ироическая песнь о походе на Половцов удельнаго князя Новагорода-Северскаго Игоря Святославича, писанная старинным русским языком в исходе XII столетия, с переложением на употребляемое ныне наречие. Москва. В Сенатской Типографии, 1800». Издание было снабжено примечаниями, которые главным образом объясняли исторические обстоятельства, намеки, находящиеся в «Слове»; комментарий этот принадлежал одному из лучших тогда знатоков старой письменности (хотя и не назвавшему себя) А. Ф. Малиновскому. По тогдашнему состоянию науки строгого научного отношения, какого мы теперь требуем, к издаваемому памятнику быть не могло; важность памятника была сознана, но сюда примешивались патриотические, отчасти романтико-поэтические воззрения; дилетантский антикварный интерес кружка первых любителей русской старины и сама необычность характера «Слова о полку Игореве» делали особенно трудным применение к нему обычных выработанных тогда методов. Как известно, «Слово о полку Игореве» постигла печальная судьба: единственная рукопись его, по отзывам лиц, видевших ее, довольно древняя, сгорела во время московского пожара 1812 г.; это еще более затруднило положение желавших изучить памятник, но, с другой стороны, еще более подогрело интерес к нему. В руках исследователей оказалось лишь малокритическое первое издание памятника[1], свидетельства и воспоминания случайных лиц, видевших рукопись, но не могших ее оценить научно, пока она была цела. Другого списка древнего и никакого вообще не находилось (и не нашлось до сих пор). Редактором первого издания, скорее, впрочем, номинально, был коллекционер-меценат, нашедший его, большой любитель древностей всякого рода (а таких любителей тогда, в конце XVIII в., было немало среди начавшей себя осознавать русской аристократии) граф А. И. Мусин- Пушкин, фактически же — упомянутый А. Ф. Малиновский, человек очень почтенный, начитанный любитель древности, отчасти ученый специалист, директор Архива Коллегии иностранных дел, но, конечно, не могший встать по тогдашнему состоянию науки на вполне научную (для нашего времени) точку зрения по отношению к «Слову о полку Игореве». Для первых исследователей «Слова о полку Игореве», это — «ироическая» песнь, «подобная Оссиановой»[2]. Появление подобного памятника льстило национальному самолюбию русских патриотов: и мы имели своего древнего «песнотворца», «скальда», как и шотландцы, древние греки и т. д. Когда пора этого первого увлечения, стоящего, несомненно, в связи с общим романтическим настроением, с общим нарождающимся тяготением к народности и старине, с романтическим же ее пониманием, — когда пора этого первого увлечения «Словом о полку Игореве» прошла, тогда наступила для него другая эпоха. Здесь прежде всего пришлось столкнуться с так называемой «скептической» школой историков (упомянутой выше), во главе которой стоял известный профессор русской истории Московского университета и издатель «Вестника Европы» — все тот же М. Т. Каченовский, а за ним не менее известный Н. И. Надеждин: в противовес патриотическому самодовольству при изучении древней русской истории Каченовский и его школа выдвигают критическое — в крайнем проявлении — скептическое отношение к предмету поклонения и увлечения «романтиков». Открытие такого памятника, «подобной Оссиановым ироической песни», мало говорило его самолюбию, скорее задевало его, стремившегося разрушить старую традицию о славном прошлом Руси; и он тотчас почти после гибели рукописи «Слова» ставит ряд недоуменных вопросов, и прежде всего вопрос, не является ли «Слово о полку Игореве» подлогом, подделкой? Очень уж оно казалось ему по характеру, содержанию резко отличающимся от общего типа, строя древней литературы, как ее себе представляли в начале XIX в. наши исследователи, ученики критика Шлецера. Теперь мы знаем, что Каче- новский в этом отношении ошибался; но тогда русская наука не располагала теми данными, которыми мы теперь располагаем, и этот вопрос, это сомнение в возможности существования в XII в. такого, казалось, исключительного во всех отношениях памятника, как «Слово о полку Игореве», несомненно, имело большое значение, как в глазах «скептиков», так и «патриотов», в свою очередь задетых за живое сомнениями остроумного Каченовского. Каченовский усомнился счесть «Слово» памятником XII в. и по языку его и по характеру, старался найти противоречия внутри него, анахронизмы (и находил, благодаря своему остроумию, диалектической ловкости). Во всяком случае, этот скептицизм Каченовского дал сильный толчок для изучения как самого «Слова о полку Игореве», так и вообще всей нашей древней литературы. Скептиками было заявлено, что «Слово о полку Игореве» не может быть памятником XII в., так как особенности языка памятника (мы бы теперь прибавили: и списка), например, не согласны с языком летописей того же времени. Это возражение против подлинности памятника поставило на очередь вопрос о русском языке XII в. Конечно, прежде чем решать вопрос, может ли «Слово о полку Игореве» по языку принадлежать к XII в., нужно было иметь точное представление о том, что представлял собой в лексическом и грамматическом отношении русский язык в XII в. Это было сознано нашими учеными, и работы в данном направлении начались и идут вплоть до сих пор; теперь этого несоответствия языка «Слова» языку XII в. мы уже не находим. Под влиянием этого скептического взгляда на «Слово» по отношению к его языку, в противовес этим сомнениям явилась работа Д. Дубенского «Слово о плъку Игореве, Святславля пестворца стараго времени, объясненное по древним письменным памятникам» (М., 1844, Русские достопамятности, издание Общества истории и древностей, т. III). Здесь впервые вместе с точной перепечаткой издания 1800 г. был комментарий, дающий объяснения каждому слову, форме в «Слове» на основании параллелей с древними текстами, вновь открытым тогда (см. ниже) сказанием о Мамаевщине, дан словарь к памятнику. Это издание положило конец неосновательным нападкам скептиков с этой стороны[3]

и значительно двинуло вперед изучение «Слова» и истории русского языка вообще. Затем был и еще один довольно сильный довод в руках противников подлинности «Слова о полку Игореве», именно — указывали на исключительное, одинокое положение «Слова» не только в литературе XII в., но и вообще во всей древней литературе. Во всей древней литературе нашей не находили ничего подобного «Слову о полку Игореве», не было ни одного упоминания о нем, никакого следа его известности в старой письменности. Несомненно, что такое произведение, как «Слово о полку Игореве», должно было быть написано высокоталантливым поэтом, само наличие которого говорило о довольно высокой культуре нашего общества в XII в., в чем, при тогдашнем состоянии наших сведений о литературе древнейшего периода, сомневались. Для представителей романтической школы, для защитников подлинности «Слова о полку Игореве» тут априори никакого вопроса быть не могло: они были убеждены в существовании подобной культуры в Киевской Руси. Но для противников подлинности «Слова о полку Игореве» тут был большой вопрос: они признавали, что во времена Киевской Руси культура была очень низка, сам характер ее — духовный (это признавали скептики), а «Слово о полку Игореве» — памятник светский. Таким образом, вопрос получал другую постановку, именно: спрашивалось уже не о том, принадлежит ли «Слово о полку Игореве» к XII в. или это памятник позднейший, а спрашивалось, возможно ли предположить существование такого памятника, как «Слово о полку Игореве» в XII в. И получался ответ скептиков, что появление подобного памятника в XII в. было совершенно немыслимо, так как вся культура Киевской Руси не стояла еще на достаточном уровне. Но если можно было думать, что «Слово о полку Игореве» не принадлежит к памятникам XII в., то, конечно, этим вопрос еще не решался; нужно было определить, к какому времени оно все же относится. Здесь опять- таки было высказано много предположений. Одни скептики говорили, что «Слово о полку Игореве» прямо-таки сочинено самим Мусиным- Пушкиным. Сторонники «Слова» указывали, что сделать такую подделку мог бы только человек с большим поэтическим талантом и хороший знаток древнерусского языка, древностей вообще, а Мусин-Пушкин таковым не был: в таком случае подделка обязательно где-нибудь бы да уж высказала себя. Здесь указывали на то, что с рукописью были знакомы такие знатоки, как Карамзин; но он ни в чем не нашел какой-либо ошибки, указывающей на подделку. Были голоса, которые автором фальсификата и называли Карамзина, другие считали его подделкой в древнем духе, но XVI в. (митрополит Евгений). Самые тщательные поиски защитников подлинности «Слова» по собраниям старых рукописей оставались безрезультатными: второго списка «Слова» не нашлось. Эти поиски вызвали еще нежелательное, впрочем временное, осложнение дела, придали еще смелости скептикам и, кроме того, повели к появлению подделок: появились пергаминные списки «Слова»; это производило, хотя кратковременное, но сильное впечатление, пока подлоги не были обнаружены[4]. Был и еще ключ к решению загадки: это изучение графики рукописи, определение путем палеографическим ее подлинности и времени написания. Конечно, дело затруднялось тем, что рукопись уже не существовала. Но это еще не значило, что никакие изыскания в этой области невозможны: были лица, видевшие рукопись — стало быть, можно было кое-что восстановить по памяти; во-вторых, палеографические особенности письма могли выступать в печатном издании как прямо, так и косвенно, то есть в передаче печатными буквами начертаний рукописи, иногда даже в виде допущенных издателем ошибок. Но палеография была тогда совершенно еще не разработана. Стало быть, мы опять сталкиваемся с тем же явлением, что и относительно истории русского языка: «Слово о полку Иго- реве» должно было дать и дало толчок к изучениям в области русской палеографии, которые ведутся вплоть до наших дней. Список «Слова о полку Игореве» видели такие знатоки, как, например, известный митрополит Евгений (Болховитинов); он был человек, достаточно знакомый с русскими рукописями, и вот он-то утверждал, что список «Слова о полку Игореве» относится к XVI в.; другие находили его «древним» потому, что он читался ими с трудом, не имел деления слов и т. д.; иным он напоминал белорусский почерк, похожий на руку Дмитрия Ростовского (XVII—XVIII вв.) и т. п., стало быть, «древним» не был. Возникли оживленные споры по этому поводу. С точки зрения решения вопроса о «Слове о полку Игореве» можно было бы назвать эти споры бесплодными, если бы не их косвенное значение, о котором мы уже выше не раз говорили: они послужили как вообще к возбуждению и углублению интереса к изучению нашей древней литературы, так и дали сильный толчок к разработке целых отдельных наук и дисциплин, каковы история русского языка, древнерусская палеография и т. д. В таком положении дело шло приблизительно до сороковых годов прошлого столетия, колеблясь то в одну, то в другую сторону, пока, наконец, всем спорам не был положен конец новым, замечательным открытием, а затем и изданием в области древней литературы. Мы говорим об открытии (в 1818 г.) так называемой «Задонщины» — памятника конца XIV в., несомненно подлинного, на котором, однако, совершенно ясно отразилось влияние «Слова о полку Игореве»[5]. После этого открытия, только 20 лет спустя получившего оценку, у школы скептиков, конечно, была окончательно отнята их позиция: они замолкают.

Таким образом, с сороковых-пятидесятых годов начинается новая эпоха в изучении всей нашей древней литературы. Здесь выступают с работами о «Слове о полку Игореве» Ф. И. Буслаев и Н. С. Тихон- равов; особенно много сделано последним. То направление, которое было дано Тихонравовым изучению «Слова о полку Игореве», остается, можно сказать, в полной своей силе и до настоящего времени. Это станет ясным, если мы окинем взглядом то, что сделал Тихонравов для изучения «Слова о полку Игореве». Тихонравов сперва в 1865, а затем в 1868 г. сделал (второе) издание «Слова о полку Игореве», которое он, как и первое, предназначал, правда, для средней школы; но оно настолько отвечает самым строгим научным требованиям, что может считаться вполне научным трудом; Так, им в предисловии и примечаниях выставлены все основные принципы, по которым должно вестись исследование памятника; поэтому издание Тихонравова получило характер программы для дальнейшего исследования «Слова». Прежде всего на очереди, конечно, стояла история издания текста: ей должно быть уделено достаточно внимания потому, что она может до известной степени восстановить безвозвратно для нас погибшую рукопись, от которой должно отправляться исследование «Слова», как и всякого древнего памятника. Трудности были, конечно, огромные, так как приходилось оперировать с печатным текстом «Слова о полку Игореве», который вышел из рук человека без достаточной научной подготовки, в лучшем случае любителя старины, начитанного в текстах: надо было по некритичному, во многом не удовлетворительному изданию восстановить путем его изучения то, что было или должно было быть в рукописи. Мусин-Пушкин говорит, что читал рукопись он с трудом, так как слова не были разделены друг от друга, и вообще было много непонятного; трудность увеличивалась еще тем, что много слов, по его словам, было под титлами, то есть писанных сокращенно. В общем же рукопись писана, по мнению Мусина-Пушкина, довольно чистым письмом, по бумаге относилась к XIV или XV в. Мнение Мусина-Пушкина, как любителя, в значительной степени дилетанта (как показало другое его издание: «Духовная» (поучение) Мономаха, 1793 г.), могло иметь значение только как свидетеля, сообщавшего свое впечатление. Карамзин относил ее к концу XV в., Селивановский (ученый типограф, один из сотрудников Румянцева и Мусина-Пушкина) считал позднее (белорусское письмо, похожее на руку Дмитрия Ростовского), митрополит Евгений — к XVI в. Чтобы разобраться во всех этих противоречиях, Тихонравов пользуется методом сравнительно-палеографическим, который в данном случае и оказался небесполезным. Ко времени работ Тихонравова для изучения «Слова» стал доступен и новый, до сих пор не привлекавшийся материал: это была так называемая Екатерининская копия «Слова», сделанная для нее прямо с рукописи и сохранившаяся в ее бумагах в Государственном Архиве (отсюда название ее также: «Архивный список»); она в 1864 г. найдена П. П. Пекарским и издана, хотя и не совсем исправно[6]. Тихонравов использовал впервые этот текст: если Екатерининская копия и не везде умело и точно передавала древнюю рукопись, то часто она сохраняла и подлинные начертания (например, прописные буквы), уже уничтоженные в издании 1800 года, или своими ошибками указывала на то, как читалась в подлиннике. Тихонравов был прекрасно практически знаком с древней русской палеографией: путем палеографического анализа начертаний печатного издания, изучения ошибок издателей, современных изданию свидетельских показаний, он мог установить, что рукопись во всяком случае не старше XVI в., что писана она была полууставом, переходившим уже в скоропись, в которой некоторые буквы мало отличались друг от друга, почему спутать их было очень легко, особенно человеку неопытному, какими были Мусин-Пушкин и его товарищи; именно такую путаницу букв мы имеем в печатном изданий. Так, оно путало: ъ и ь, е с ы, е с ъ, что было бы невозможно, если бы перед издателями была рукопись XV в., тем более XIV в., когда эти начертания различались совершенно отчетливо. В пользу своего заключения Тихонравов нашел и другие, уже литературного характера данные: как известно, рукопись «Слова о полку Игореве» заключалась в сборнике, в котором были и другие памятники. Какие это были памятники, нам известно из предисловия к изданию 1800 г.[7] И Тихонравов обращает внимание на эти памятники, в литературной компании коих оказалось «Слово о полку Игореве».

Памятники эти (кроме «Гранаграфа» и летописи) — совершенно особого характера: все они встречаются очень редко, особенно в тех редакциях, которые были в рукописи Мусина-Пушкина[8]. Это и понятно, по мнению Тихонравова: они отличались по своему содержанию и характеру довольно резко от наиболее распространенных памятников в нашей древней литературе, преимущественно церковного и более или менее духовного, дидактического характера; ни «Слово о полку Игореве», ни «Девгениево деяние», ни другие памятники, бывшие в той же рукописи, не носили на себе этого церковного, душеспасительного отпечатка. Это и обусловливало их редкость. Это, положим, не была апокрифическая литература, которая бы запрещалась церковью, но и не церковная, а светская, которая, во всяком случае, церковью и правительством не поощрялась, не переписывалась так, как литература духовная[9]. Стало быть, какой-нибудь особенно исключительный любитель «светской», «мирской» литературы составил для себя этот сборник, переписав в него те редкие произведения, которые ему наиболее нравились. Этим для Тихонравова объяснен был и факт редкости «Слова», то, что не находится до сих пор еще его списков. Этим устраняется и предположение о невозможности возникновения «Слова» в XII в. Но анализ сборника дал материал и для определения времени рукописи: «Гранаграф», название Хронографа, ранее конца XVI в. встретиться не могло: это — название второй редакции Хронографа, возникшей не ранее этого времени и законченной в 1617 г. Раз вопрос о времени рукописи решился таким образом, становится возможной дальнейшая сравнительно-палеографическая критика текста: в дошедших до нас рукописях XVI в. мы встретим те начертания, которые были и в погибшей; и материал этих рукописей объяснит в значительной степени ошибки и издателей, плохо читавших рукопись, и даже писца, плохо читавшего в XVI в. древний свой оригинал. Таким образом, палеографическая критика дала возможность Тихонравову исправить ряд темных мест (конечно, не всех) в «Слове». При этом он внес правильное деление слов (ведь его не было в рукописи), часто ошибочно разделенных Мусиным-Пушкиным (например, вместо «мужа- имъся» Мусин-Пушкин читал: «мужа имеся»), внес более правильную интерпункцию (ее также не было в рукописи, а если была, то не соответствующая нашей)[10], внес поправки в отдельные слова: например, исходя из близости в рукописях XVI в. начертаний «тр»[11] и «б», вероятно, путавшихся издателями, как необычных в современном нам письме, он предложил вместо «Трояню», где требовал смысл, читать «Бояню»; имея в виду близость начертаний ъ и е, слабо различаемых издателями, он исправил также несколько мест (см. пример выше). Сюда же привлечена была для восстановления «Слова о полку Игореве» и «Задон- щина»: ее чтения, как близкого словесного подражания «Слову», могли открыть подлинное чтение и «Слова»; кое-что в «Задонщине» уцелело лучше, чем в копии XVI в. «Слова»; и ошибки автора «Задонщины» также указывали настоящее чтение его оригинала, то есть «Слова». Это все использовало Тихонравовым и для критики текста и его восстановления и в других случаях. Открытая Тимковским и изданная по древнейшей рукописи И. И. Срезневским «Задонщина», несомненно, как то явствует из самого содержания памятника, была составлена вскоре после 1380 г. Она стоит в тесной связи со «Словом о полку Игореве», представляя его переделку, приспособленную к описанию Куликовской битвы. При этом автор не во всем понимал «Слово о полку Игореве», доходя в своем заимствовании до совершенно подчас бессмысленных искажений слов; например, он совершенно не понял известного повторяющегося выражения «Слова о полку Игореве»: «О русская земле, уже за шеломенем еси», и передает эту фразу так: «Коли русская земля за царем Соломоном была»; из «Бояна вещаго» сделал «вещаннаго боярина» и т. п. Такие искажения, подобно доказательству «от противного», вели к установлению текста «Слова». Таким образом, работы Тихонра- вова прежде всего вели к установлению времени погибшей рукописи и к правильной постановке критики текста «Слова». В этом отношении им достигнуты положительные результаты. Но этим он не ограничился. Вторым, что он внес в изучение «Слова», было указание на установление взаимоотношения между «Словом о полку Игореве» и народно-устной поэзией. Вопрос об этом отношении поднимался и раньше: еще в 1837 г. М. А. Максимович, один из первых исследователей древней малорусской книжной и устной литературы, издавая «Слово о полку Игореве» в переводе на современный русский язык, указывал, что в нем есть очень много элементов, роднящих его с нашей народной поэзией, причем устанавливал связь его именно с современной малорусской народной поэзией, считая «Слово» произведением малорусской литературы. Имея в виду судьбы русской народной поэзии не только мало- русской, но и великорусской, тесно связанных в своем прошлом, Тихон- равов расширил крут сравнения, введя в него всю русскую народную поэзию. В этом он отчасти шел уже по следу, намеченному Буслаевым, видевшим в «Слове» богатый источник для русской и даже славянской мифологии и народной поэзии[12]. Целый ряд мест в «Слове о полку Игореве», несомненно, самым тесным образом соприкасается с народной поэзией, прежде всего в отношении приемов поэтического творчества: здесь мы встречаем и отрицательные сравнения, и типичные повторения, и употребление постоянных эпитетов, обычные в устной поэзии, ряд образов, одинаковых с образами народной поэзии, — словом, массу признаков, характерных для произведений народно-устной поэзии (знаменитый «плач Ярославны» дает полную аналогию к заплачкам, причитаниям и т. д.). Эта связь дала материал для Тихонравова и последующих ученых при определении характера всего памятника: она установила факт, что автор «Слова», если и был человек книжный, то во всяком случае писавший под сильным влиянием народно-поэтических воззрений своего времени.

Наконец, позднее (в его университетских лекциях) Тихонравовым затронут был и третий крупный момент в изучении «Слова», остававшийся невыясненным, именно: положение «Слова» в литературе древнего периода. Уже давно указывалось на единичность, исключительность «Слова» как памятника светского в древней литературе, преимущественно церковно-религиозной. Большой знаток древней литературы, Тихонравов, объясняя редкость «Слова» его характером (см. выше), отвергает его одиночество, допуская исключительность только в смысле исключительной талантливости его автора. Он нашел, что «Слово» есть талантливый представитель целого течения в древней литературе, выделяющегося на фоне остальной, преимущественно, правда, религиозно-дидактической литературы: в нем он увидал «воинскую повесть», роднящую его с целой группой подобных же по мировоззрению и стилю «воинских» повестей, старших его и современных и младших, переводных и оригинальных, каковы: «Повесть о взятии Иерусалима» (Флавия), «Девгениево деяние», боевые рассказы в летописях (преимущественно южных), восходящие к отдельным повестям, как к источникам: сказания о Куликовской битве, о взятии Киева Батыем, «Взятие Цареграда турками».

Таким образом, со времени Тихонравова процесс изучения «Слова о полку Игореве» вступает в фазу широкого, всестороннего сравнительного изучения памятника; многое, сделанное Тихонравовым для изучения «Слова о полку Игореве», стало фактом в науке, получило свое подтверждение и иным путем. Но многое оставалось и остается еще сделать. Отправляясь, главным образом, от намеченного Тихонравовым, последующие ученые продолжают разработку «Слова» и до сих пор. Таким образом, изучение «Слова» идет преимущественно вглубь, незначительно расширяясь в смысле открытия новых сторон памятника.

Тихонравов в первом своем издании «Слова» в примечаниях объяснял поэтическую сторону «Слова о полку Игореве», причем делал экскурсы в область сравнительной мифологии по поводу мифологических реминисценций в «Слове»: тогда (в начале шестидесятых годов) было время увлечения мифологическими теориями. Но потом, к концу шестидесятых годов, наступает время реакции против этих увлечений мифологией, мифологическая школа сменяется другими — школой исторической, школой сравнительного заимствования (теория Бенфея). Тихонравов также должен был сильно сократить мифологический элемент в применении к объяснению «Слова о полку Игореве»: во втором издании (1868 г.) значительная часть «мифологических» экскурсов удалена. Отражением начавшегося отрезвления в науке явилась и работа В. Ф. Миллера «Взгляд на “Слово о полку Игореве”» (М., 1877 г.), пытавшаяся внести новое освещение в сам генезис «Слова». В. Ф. Миллер применил к «Слову о полку Игореве» в общем те же теории, которые позднее он пробовал применять к нашей былевой поэзии. Как известно, он видит в нашей былевой поэзии много заимствованного, хотя, конечно, не в такой степени, как казалось это покойному В. В. Стасову, причем В. Ф. Миллер усиленно настаивал на заимствовании из восточных эпосов. Ту же теорию заимствования он применил и по отношению к «Слову о полку Игореве». Именно, он указывает на его подражательность, в частности подражание болгарским повестям. Тип «воинской» повести представляется ему не туземным, не русским. И В. Миллер не ограничивается этим; он указывает даже на памятник, с которым можно сблизить «Слово о полку Игореве». Этот памятник — «Девгениево деяние». Действительно, «Девгениево деяние» представляет памятник большей древности сравнительно со «Словом о полку Игореве», также совмещает элементы книжные и устные[13]. Но, конечно, утверждать, что «Слово о полку Игореве» есть подражание как раз такому памятнику, как «Девгениево деяние», мы не имеем никакого права. Что же касается стиля «Слова о полку Игореве» то здесь мы можем найти много аналогий в самой же русской литературе, например в Ипатьевской летописи, что может служить доказательством полной самобытности «Слова о полку Игореве». Таким образом, если и можно вообще говорить о каких-либо заимствованиях, выразившихся в «Слове о полку Игореве», то, конечно, не в том смысле, как делает это профессор В. Ф. Миллер. Если попытка Миллера связать «Слово о полку Игореве» с «Девгениевым деянием», как с образцом тех произведений, каким мог подражать автор «Слова», оказалась не вполне удачной, то другие части его исследования несомненно внесли еще большее освещение в изучение «Слова». Так, им еще раз и точнее сформулирована мысль, что автор «Слова» — книжный человек, что «Слово» не есть запись народной песни (как предполагали некоторые прежние исследователи), а сознательный акт творчества талантливого, начитанного в современной литературе и чуткого к народной поэзии писателя. Им же, помимо нескольких удачных исправлений текста (продолжение работы Тихонравова), дано и одно существенно важное разъяснение для понимания стиля «Слова» в связи с так называемой «мифологией» «Слова»: эта последняя не есть «мифология» в собственном смысле, а стилистический прием автора, конечно, уже не веровавшего в Хорсов, Дажьбогов и удачно употребившего эти «мифологические» реминисценции лишь как средство для поэтического изображения, для поэтических образов.

Затем нужно упомянуть о работе А. Н. Веселовского относительно «слова о полку Игореве». Веселовский специально «Словом о полку Игореве» не занимался. Его работа была вызвана упомянутым исследованием В. Ф. Миллера «Взгляд на Слово о полку Игореве»[14]. Между прочим, Веселовского заинтересовал вопрос о том же загадочном Трояне, над объяснением которого трудилось столько ученых (Буслаев, Тихонравов и др.). Веселовский совершенно не соглашается со взглядами В. Ф. Миллера на объяснение этого Трояна. Как известно, объяснений было дано несколько: одни исследователи, как, например,

Е. Огоновский[15], видели в нем мифическое существо, которое он сближал с Хорсом: это был какой-то бог солнца, света, сражающийся с темными силами. Другие исследователи, как сам В. Ф. Миллер, видели в нем историческую основу, именно, императора Трояна; но, по его мнению, на основании этой исторической личности возникло мифиче- ски-сказочное представление о каком-то злом существе. Веселовский отвергает все эти воззрения; он считает, что вместо этой мифологической точки зрения лучше в «Трояне», «Трояновом веке» видеть отзвуки старой сказочной саги о знаменитой Трое в средневековой разработке ее, обошедшей все народности Европы. Для подтверждения этого Веселовский дает разбор «троянских» сказаний в Западной Европе, Византии и у славян. Если предположение Веселовского осталось гипотезой, то все же оно отметило новый этап в разработке «Слова»: оно включалось, таким образом, в историю странствующей международной мировой литературы средневековья.

Из других трудов следует отметить труд А. А. Потебни («Слово о полку Игореве». Текст и примечания. Воронеж, 1878. Из «Филологических записок»). Его комментарий, слабый в смысле критики текста, несомненно, во многом разъяснил нам народно-поэтическую стихию «Слова», изучаемую главным образом на почве психологии творчества: сюда входят символика, параллелизм и т. д. народной поэзии в применении автора «Слова». В этом отношении это один из наиболее ценных комментариев «Слова»[16].

Нужно еще упомянуть о Е. Е. Голубинском, который, между прочим, в своей «Истории русской церкви» высказывает свой взгляд на «Слово о полку Игореве». Взгляд его довольно своеобразен: летописный рассказ о походе Игоря гораздо выше «Слова о полку Игореве»; а само «Слово» он считает продуктом творчества нашего «домонгольского трубадур- ства». Е. Е. Голубинский хочет его мерить меркой летописи, ценность определяет по степени фактичности, — взгляд несколько односторонний: «Слово о полку Игореве» — прежде всего памятник поэтический, а не исторический, лирический, а не повествовательный.

Теперь переходим к последнему крупному труду в деле изучения «Слова о полку Игореве», именно, к работе Е. В. Барсова. Работа эта большая, в трех томах, оставшаяся незаконченной: первые два тома вышли в 1887 г., а том III в 1890 г. Барсов старается выставить, главным образом, историческое и художественное значение «Слова о полку Игореве». Кроме того, работа Барсова представляет, правда, своеобразный, пересмотр всего, что было сделано для изучения «Слова о полку Игореве» до восьмидесятых годов. Автор этого труда известный этнограф, собиратель древностей, весьма разносторонне начитанный, но без систематической, строго филологической школы. Этот недостаток отразился особенно невыгодно на его обширном труде. Первый том, посвященный критическому обзору того, что сделано до Барсова по «Слову о полку Игореве», вышел не особенно удачным, страдая субъективностью, обнаруживая пробелы в специальной подготовке автора, не-филолога. Такой же характер в общем носит и вторая часть работы Е. В. Барсова: это — изучение текста; третья — начало толкового словаря к «Слову». Работа Барсова называется очень характерно: «Слово о полку Игореве как художественный памятник Киевской дружинной Руси», то есть уже прямо в заглавии указывается социальное положение той среды, откуда оно вышло. В этом отношении Барсов не вполне самостоятелен: это мнение было подсказано ему тем, что сделано еще Тихонравовым, Вс. Миллером. Барсов рассматривает «Слово о полку Игореве» с различных сторон. Он изучает его в связи с народным творчеством и в связи с древнерусской письменностью вообще, затем рассматривает его специально, сравнительно с летописями, а также и по отношению к позднейшим повестям, вроде «Задонщины» или «Сказаний о Мамаевом побоище». Таким образом, Е. В. Барсов продолжал в обработке своей и мысль Тихонравова о «Слове», как повести «воинской». Ввиду этого он, опять-таки пользуясь указаниями Тихонравова, подробно сравнивает «Слово» с переводной повестью Флавия о разорении Иерусалима. Это сравнение могло бы дать гораздо больше, нежели дало Барсову; недостаточное пользование греческим текстом повело к ряду ошибок и неточностей, что осложнялось еще тем, что переводная повесть Флавия далеко не достаточно исследована; даже греческий ее оригинал точно не установлен. Главный интерес новизны в работе Барсова представляет пользование бумагами А. Ф. Малиновского (работавшего над первым изданием «Слова»), которые попали в библиотеку Е. В. Барсова. Здесь, конечно, мы имели бы дело с ценным материалом, как идущим от лица, внимательно (ради издания) изучавшего погибшую теперь рукопись; но Е. В. Барсов сильно преувеличивает ценность выписок, сделанных Малиновским еще до пожара 1812 г. Присматриваясь к ним с точки зрения палеографической, убедимся, что Малиновский, если и делал, действительно, выписки из подлинной рукописи, то при этом вовсе не преследовал цели точности, тем более целей палеографических, что сильно понижает их цену: а именно такое значение и приписывается бумагам Малиновского. На основании выписок из них, приводимых Е. В. Барсовым, возникало даже подозрение, что бумаги Малиновского представляют собой подлог, и что Барсов введен в обман нечестным фальсификатором. Ясно, что при таких условиях необходимо полное и точное описание и издание этих бумаг А. Ф. Малиновского: только такое описание и издание могло бы окончательно установить ценность этого материала. Таким

1

образом, громадный и обстоятельный во многих отношениях труд Барсова отчасти теряет свою ценность, хотя, конечно, отрицать его значение в нашей литературе о «Слове о полку Игореве» мы не имеем никакого права, как попытку объединить, иногда категоричнее сказать то, что говорилось и делалось по «Слову о полку Игореве». Но попытка эта, повторим, не всегда может считаться удавшейся. Особенную ценность представляет последний том труда Е. В. Барсова — словарь к «Слову», составленный по древним памятникам. К сожалению, этот словарь остается неоконченным.

Следует, наконец, отметить оригинальную попытку разрешить вопрос о стихотворном стиле первоначального текста «Слова». Предположения об этом давно высказывались, делались даже попытки переложения, главным образом ввиду наличия ритмического элемента в «Слове» (таковы, например, подражания автора Бояну); но потом они были оставлены, вопрос решался даже отрицательно, но не решен окончательно. Ф. Е. Кор, большой знаток метрики и античной, и устнонародной, и современной книжной, предложил издание «Слова» с разделением на стихи по размеру, им реконструируемому, что пришлось связать с критикой и реконструкцией текста применительно к устанавливаемому им предположительно строению стиха поэта XII столетия[17].

Таким образом, мы закончили беглый очерк истории изучения «Слова о полку Игореве»[18]. Этот беглый очерк дает, однако, возможность подвести некоторые главнейшие итоги, указать, как приходится при современном состоянии науки смотреть на «Слово о полку Игореве» и оценивать его литературное и историческое значение.

  • 1. «Слово» — несомненно, памятник русской поэтической литературы XII в., созданный неизвестным автором, современником событий (1185 г.).
  • 2. «Слово о полку Игореве» — памятник Киевской Руси, вышедший из среды не духовной и поэтому так отличающийся от всей нашей древней литературы, в общем носящей на себе яркий отпечаток ее духовноцерковного происхождения.
  • 3. Поэтическая сторона «Слова о полку Игореве» основана на пережитках языческих народных верований, которые здесь уже являются не как таковые, т. е. не как верования, а как поэтические образы, изобразительные средства.
  • 4. Форма «Слова о полку Игореве» — в настоящем его виде прозаическая, но с весьма определенным ритмическим характером в отдельных местах. Такой, по-видимому, она была и в оригинале, если иметь в виду общие приемы списывания в древней литературе, не только духовной, но и светской, приемы, отличающиеся механичностью, стремлением к буквальности. Впрочем, возможность иного представления о форме «Слова» не исключена; таким образом, вопрос этот остается не разрешенным до сих пор.
  • 5. «Слово о полку Игореве» не было таким одиноким, как это казалось на первый раз. Мы имеем полное право говорить о целом, хотя и не обильном памятниками, направлении этого рода в русской литературе. Это направление — группа так называемых «воинских повестей» Здесь возможно говорить о подражании византийским образцам, памятникам, подобным «Девгениеву деянию»; но это, конечно, не значит, что «Слово о полку Игореве» не является памятником самобытным. Подобных повестей, при всей скудости известий о древней русской литературе, особенно не духовно-дидактической, мы можем насчитать несколько.
  • 6. Это наблюдение дает нам право говорить о, так сказать, светском направлении в нашей древней литературе на фоне преимущественно религиозной.
  • 7. Что касается отношения «Слова о полку Игореве» к народной поэзии, к приемам народно-устного творчества, здесь дело может быть представлено в таком роде: стиль «Слова о полку Игореве» — стиль все же книжный, но обильно пропитанный приемами народного поэтического творчества; благодаря этому, мы замечаем близость его к народному миросозерцанию, отсутствие официальной, так сказать, церковной морали; в некоторых местах «Слова о полку Игореве» мы имеем типичные образцы устно-народной поэзии почти в неизмененном ее виде.
  • 8. Несомненно, что «Слово о полку Игореве» не преследовало исторических целей; его общий характер не узкоисторический, а лирический по преимуществу, что не мешает автору высказывать свои взгляды на политическое состояние Руси. Автор, видимо, сторонник ее политического объединения с великим князем во главе.
  • 9. По социальному своему положению автор скорее всего принадлежит к кругу княжеской дружины, в состав которой входили и люди образованные, но не духовные, люди, не порывавшие связи с народным миросозерцанием, для которых тенденции духовно-религиозной литературы не были обязательны в такой степени, как для обыкновенного грамотника, в большинстве случаев и в обществе принадлежащего к духовному классу.

  • [1] Это издание перепечатывалось буквально (собственно текст) не раз; из новыхперепечаток наиболее доступное — «Слово о пълку Игореве, Игоря, сына Святъславля,внука Ольгова», СПб., 1911 (издательство Комитета при Историко-филологическомфакультете СПб. университета), с разночтениями из издания П. Пекарского (см. ниже)и небольшой библиографией литературы «Слова». Простые воспроизведения издания 1800 года, как ставшего библиографической редкостью, делались также не раз:П. В. Владимировым в приложении к его «Древней русской литературе киевского периода» (Киев, 1901), издательством А. С. Суворина (СПб., 1904), М. и С. Сабашниковых (М.,1920).
  • [2] Оссиан, песни которого (впрочем, подложные) изданы были в Англии, считалсяв конце XVIII—XIX вв. древним (чуть ли в IV в.) народным певцом в Шотландии, воспевавшим народных героев. Эти песни сыграли видную роль в зарождении романтизма,в частности той его ветви, которая увлекалась самобытностью народной старины. Подвлиянием Запада и у нас увлекались древним «скальдом», переводили его (Е. Костров),подражали ему (например Батюшков). В подражание ему появились «гимны Бояновы»,заменившие шотландского «барда» русским певцом из «Слова о полку Игореве» и т. д.Это же увлечение стариной было и у западных славян; сюда относится появлениев Чехии «Краледворской рукописи», «Любушина суда» и других изделий того же рода,вышедших из крута чешских романтиков.
  • [3] Издание Д. Дубенского, несомненно, лучшее из всех, появлявшихся до Тихонра-вовского, не утратило и теперь своего значения.
  • [4] Один из таких поддельных пергаминных списков «Слова», сделанный Бардиным,известным в двадцатых годах прошлого столетия торговцем рукописями, есть в Румянцевском музее. Грубость подделки, сама ее возможность показывают, насколько слабобыла в то время развита палеография.
  • [5] «Задонщина», открытая Р. Тимковским, изданная И. М. Снегиревым (в 1838 г.)представляет не что иное, как перефразировку (довольно неталантливую) «Слова о полкуИгореве» применительно к событию 1380 г., Куликовской битве. Еще раньше некоторый удар скептикам, утверждавшим, что «Слова» в древности не было (да и не могло,по их мнению, быть), известно нанесен открытием в приписке к апостолу 1307 г.(Московская Синодальная библиотека; № 122) цитаты («при сих князех сеяшетсяи ростяше усобицами, гыняше жизнь наша...»), близкой к одному месту «Слова». Но этооткрытие, допускавшее возможность и обратного толкования (заимствование из апостола фальсификатором), дела окончательно не решало.
  • [6] Точное ее издание см. в Древностях Московского археологического общества,т. XIII (1890) — Н. К. Симони.
  • [7] Именно: 1) «Гранаграф»; 2) «Летопись»; 3) «Сказание об Индии богатой»; 4) «Сказание об Акире премудром»; 5) «Слово о полку Игореве»; 6) «Девгениево деяние».
  • [8] А о редакциях их мы можем судить по выпискам из самой рукописи в «Истории»Карамзина, сделанным еще до гибели рукописи.
  • [9] Напомним, что главную массу людей грамотных составляло все-таки духовенство.
  • [10] Этим, разумеется, он устанавливал более правильный смысл и даже правильнопереданных мест рукописи.
  • [11] Связное начертание: «т» вверху, под ним «р».
  • [12] Главным образом в своей известной статье «Русская поэзия XI и начала XII века»(Очерки, I, 377). Ср. также И. Н. Жданова, Сочинения, I, 345 и сл.
  • [13] «Девгениево деяние» в основе своей имеет народные богатырско-историческиегреческие песни о борьбе с сарацинами и создано не позднее X—XI вв. Специальноеисследование о «Девгениевом деянии» и его тексты печатаются мной в одном из изданий Академии Наук. Из русских текстов «Девгениева деяния» (их известно только два,кроме отрывков из третьего, бывшего в одной рукописи со «Словом о полку Игореве»и с ним погибшего; отрывки эти сохранились в примечаниях к «Истории государстваРоссийского» Карамзина); издан одинА. Н. Пыпиным в приложениях к его «Очерку литературной истории, повестей и сказок русских» (СПб., 1858, стр. 316 и сл.); он же позднее издан в «Памятниках старинной литературы русской» (СПб., 1860), II, стр. 379 и сл.Выдержки из второго см. в Сочинениях Я. С. Тихонравова, I (М., 1896), стр. 256 и сл.
  • [14] См. «Журнал министерства народного просвещения», 1877, VIII.
  • [15] Малорусский галицкий ученый, сделавший одно из лучших изданий «Слова»(Львов, 1876).
  • [16] Труд Потебни с дополнением его заметок о «Задонщине» вторично издан в Харькове, 1914 г.
  • [17] Исследования по русскому языку (изд. А. Н.), II, 6 (1909).
  • [18] Для более подробного и полного ознакомления с литературой о «Слове о полкуИгореве» можно указать (кроме Барсова, см. выше): 1) А. Смирнов, О «Слове о полкуИгореве». Литература Слова со времени открытия его до 1876 г. Воронеж, 1877 (из Филологических Записок); 2) И. Н. Жданов, Литература «Слова о полку Игореве» (Соч. I, СПб.,1904), 381 и сл. = Киев, Университетские известия. 1880 г., № 7, 9; 3) П. В. Владимиров,Литература «Слова о полку Игореве» со времени его открытия по 1894 г. (Киев, Университетские известия. 1894 г., № 4); 4) Я. К. Гудзий, Литература «Слова о полку Игореве»за последнее двадцатилетие (1894—1913) в Журнале Министерства народного просвещения, 1914 г., № 2, см. также, там же, 1915 г., № 1.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>