Полная версия

Главная arrow Этика и эстетика arrow Эстетика

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

Внешняя парадоксальность эстетических понятий

В более поздних своих работах Мур высказывает следующие два положения о добре: добро зависит только от внутренних (естественных) свойств вещи; однако само оно не является естественным свойством[1]. Применительно к красоте эти положения можно переформулировать таким образом:

  • 1) красота зависит только от естественных свойств вещи;
  • 2) но сама красота не является естественным свойством.

Иными словами, является ли определенная вещь красивой, зависит исключительно от естественных, или описательных, свойствами вещи, но слово "красивая" не описывает эту вещь. Это относится не только к понятию прекрасного, но и ко всем иным эстетическим понятиям, включая безобразное, возвышенное, трагическое, эпатирующее, увлекательное и т.п. Например, эпатирующее зависит только от естественных свойств вещей, иначе оно не было бы дано в восприятии, но само не является описательным свойством.

Два утверждения о красоте кажутся на первый взгляд парадоксальными, но в действительности они дают довольно точную характеристику "красоты" ("безобразного", "изящного" и т.п.).

Слово "красивый" ничего не описывает в том смысле, в каком описывают такие слова, как "зеленый", "легкий", "шершавый" и т.п. Но то, что та или иная конкретная вещь является красивой, определяется фактическими, или описательными, ее свойствами. Нельзя, однако, утверждать, что красота зависит только от естественных свойств вещи. Красота зависит в равной мере и от существования эстетических образцов, касающихся вещей рассматриваемого типа.

Сходные идеи высказывал еще в конце 30-х гг. прошлого века Витгенштейн в своих "Лекциях и разговорах об эстетике...". Он стремился предупредить обычную ошибку истолкования прилагательного "прекрасное" как обозначения каких-то свойств предметов. Такое истолкование является типичной языковой ловушкой. Назвав что-то прекрасным, мы начинаем искать качество красоты в самом предмете, хотя его там нет и быть нс может. Однако Витгенштейн, склонный принять эмотивную теорию значения эстетических терминов, истолковывает слова "красивый", "изящный", "прелестный", "величественный", "помпезный" и т.п. как ничего не означающие в реальности, как псевдопонятия, являющиеся своего рода лингвистическими жестами, вполне сопоставимыми с жестами в собственном смысле. Отсюда естественным образом следует вывод, что в контексте эстетического общения слова, возгласы, движения рук, глаз, мышц лица эквивалентны и что для понимания смысла эстетических высказываний достаточно посмотреть, какие действия они сопровождают или вызывают.

К представлению о внеестественном характере красоты близка идея Ж.-П. Сартра, что произведение искусства есть нечто ирреальное. "Пока мы рассматриваем холст и раму как таковые, – пишет Сартр, – эстетический объект перед нами не возникает. Причем не потому, что его скрывает картина. Он вообще не может быть дан воспринимающему типу сознания. Изображение необходимо соотносится с интенциональным актом воображающего сознания. И поскольку изображенный объект оказывается ирреальным и представляет собой только то, что постигается в картине и является объектом наших эстетических оценок (именно о нем мы говорим, что он “волнует”, “изображен с пониманием, мощью, изяществом” и т.д.), мы вынуждены признать, что эстетический объект в картине – это ирреальное"[2]. "Что же касается эстетического наслаждения, – продолжает Сартр, – то оно реально, но непостижимо для самого себя, если считать его следствием реального объекта. По сути, наслаждение возникает в результате особого способа восприятия ирреального объекта, способа, не направленного на реальную картину, а служащего конституированию воображаемого объекта через реальное полотно. Вот откуда идет знаменитая бескорыстная незаинтересованность эстетического видения. И именно поэтому Кант мог заявить, что безразлично, существует или нет объект, постигаемый в качестве прекрасного, а Шопенгауэр имел возможность говорить о некой приостановке воли к власти. И происходит это не из-за отчасти мистического способа восприятия реальности, которым нам иногда разрешено воспользоваться. Дело просто в том, что эстетический объект конституируется и воспринимается воображающим сознанием, которое полагает его как ирреальный"[3].

Ирреальность эстетического объекта в смысле Сартра – это существование такого объекта на пересечении определенного материального, чувственно воспринимаемого объекта, созданного художником, и сознания зрителя, причем не просто сознания, а сознания воображающего, т.е. определенным образом ориентированного. Красота также ирреальна, поскольку она возникает только в точке пересечения объекта, обладающего естественными, или материальными, свойствами, и воображающего сознания зрителя.

Сартр упускает, однако, из виду то, что само столкновение сознания зрителя с объектом, созданным художником, всегда происходит в определенной социальной среде и что эта среда обладает, помимо всего прочего, исторически меняющимися образцами красоты. Участие этих образцов в процессе восприятия произведения искусства ведет к тому, что слово "красота" перестает обозначать нечто ирреальное, а оказывается описанием определенных, вполне реальных свойств конкретного произведения.

Истина в эстетике

Эстетические утверждения, в которых термины "красивый", "безобразный", "возвышенный" и т.п. выполняют только функцию замещения, являются, но своей сути, описаниями и могут быть, как и все описания, истинными или ложными. Процесс установления их истинностного значения состоит в сопоставлении свойств оцениваемого предмета с образцом, или стандартом, касающимся эстетических качеств вещей этого типа.

Для эстетических объектов многих типов не существует сколько-нибудь ясных стандартов. Утверждения, что эти объекты являются красивыми или что они являются безобразными, не имеют смысла. Естественно, что эти утверждения не имеют также истинностного значения.

Эстетические утверждения, в которых слова "красивый", "изящный", "прекрасный" и т.п. выполняют только функцию выражения, не являются ни истинными, ни ложными. Они ничего не описывают и ничего не утверждают, являясь всего лишь словесными выражениями определенных психических состояний. Функция таких утверждений является чисто эмотивной: они подобны восклицаниям и жестам, выражающим наши чувства.

Можно отметить, что чем дальше произведение искусства отстоит от современности, тем больше вероятность того, что все его эстетические характеристики выполняют не функцию выражения чувств, а функцию замещения определенных совокупностей обычных, или естественных, свойств. Это легко объяснимо. Для старых направлений и школ в искусстве имеются давно уже сложившиеся и хорошо устоявшиеся художественные образцы оценки произведений, созданных представителями этих направлений и школ. В этих условиях всеобщего согласия по поводу классики выражать собственные чувства, не совпадающие с мнением подавляющего большинства специалистов, довольно рискованно. Во всяком случае выражение таких чувств потребует веских аргументов, и вряд ли оно окажется способным переломить долгую традицию оценки конкретного произведения искусства.

  • [1] См.: Moore G. The Nature of Moral Philosophy // Philosophical Studies. New York, 1922. P. 121-122; Philosophy of G. E. Moore. Conclusion of Moore. Evanston, 1942.
  • [2] Сартр Ж.-П. Произведение искусства // Современная западноевропейская и американская эстетика. М., 2002. С. 18.
  • [3] Там же. С. 21.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>