Полная версия

Главная arrow Этика и эстетика arrow Эстетика

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

Принцип "Эстетическое есть неутилитарное"

Часто под эстетическим понимается та сфера субъект-объектных отношений, в которой восприятие объекта или представление о нем сопровождается бескорыстным, незаинтересованным удовольствием. Этот подход к эстетическому берет свое начало в эстетике И. Канта. Главные ее категории – "целесообразное", "вкус", "свободная игра", "прекрасное", "возвышенное" – являются характеристиками неутилитарного созерцания, сопровождающегося особым удовольствием. Неутилитарность, или бескорыстная творческая деятельность, совпадает, по Канту, с эстетическим. "Вкус есть способность судить о предмете или способе представления на основе удовольствия, свободною от всякою интереса. Предмет такого удовольствия является прекрасным"[1]. Эстетическое является результатом свободной игры духовных сил в процессе неутилитарного, бескорыстного созерцания объекта или в творческом акте, завершающемся созданием произведения искусства. "Суждение называется эстетическим именно потому, что определяющее основание его есть не понятие, а чувство (внутреннее чувство) упомянутой гармонии в игре духовных сил, коль скоро ее можно ощущать"[2]. Эстетическое удовольствие только тогда является "чистым", т.е. собственно эстетическим, когда оно лишено какой-либо заинтересованности утилитарного характера, например от созерцания неба, цветка, красивого минерала и других природных или искусственно созданных форм. Важнейший принцип эстетического Кант определяет как "целесообразность без цели". Объекты, доставляющие эстетическое удовольствие, представляются нам по своей форме, структуре, принципам организации как предельно целесообразные, органично и гармонично организованные во всех отношениях, хотя они в акте эстетического восприятия не предполагают представления ни о какой утилитарной или иной, доступной человеческому пониманию цели. "Целесообразность без цели", представляющая собой целесообразность высшего рода, состоит только в том, что эстетические объекты активно возбуждают такую человеческую духовную деятельность, которая не может быть описана словами, но доставляет человеку чистое эстетическое наслаждение.

Эти рассуждения Канта о "целесообразности без цели" нс особенно ясны и трудно сказать, как можно было бы сделать их понятными. Прежде всего понятие такой целесообразности является внутреннее противоречивым. В этом плане оно ничем не отличается от таких, скажем, понятий, как "родная дочь бездетных родителей" или "книга обо всем и о многом другом", которую написал когда-то испанский писатель Ф. Кеведо. Далее, искусство выполняет многие важные личностные и социальные функции, включая функции познания, выражения и возбуждения чувств, оценки представленных объектов, поддержки принятых в обществе ценностей и одновременно их расшатывания и обновления и т.д. Созерцание произведения искусства или красивого цветка, минерала и т.п. никогда нс является целесообразным и вместе с тем бесцельным. Оно дает человеку не только абстрактное эстетическое удовольствие, по и определенное знание, служит совершенствованию его чувств, воспитанию его в духе господствующих в обществе традиций и ценностей (в частности, в духе принятых в конкретном обществе представлений о красоте), сближает его с другими членами этого общества, в каком-то аспекте уравнивает его с ними и т.д.

"Утилитарный" буквально означает "полезный", "выгодный", а "неутилитарный" – "бесполезный", "не приносящий выгоды". Очевидно, что созерцание произведений искусства, как и эстетическое видение мира вообще, является полезным и в известном смысле выгодным. И наконец, неутилитарное явно нс совпадает с эстетическим. Человек, наблюдающий от скуки за игрой в рулетку или в карты, относится к игре не утилитарно (если не считать того, что он как-то убивает свое время), но ничего эстетического в созерцании им игры нет.

Летом 2000 г. в США почти одновременно прошли две выставки И. Кабакова. На одной из них – "Илья Кабаков 1968–1998" – была представлена первая большая ретроспектива художника в США. Известная работа Кабакова – инсталляция "Случай около кухни" (1988) – возвращает зрителя в почти исчезнувший сегодня мир советских коммуналок: ржавые тазы, прогоревшие сковородки и кастрюли, ковшики и половники. На стене – два пейзажа с прикрепленной к ним кухонной утварью. Скрипучая дверь ведет в полутемный зал с еще одной инсталляцией художника – "Красный уголок" (1983). Расставленные вдоль стен стенды с картинками из советских журналов, "объяснительные записки", перевернутый стол, мусор на полу. Все – иод непрерывный аккомпанемент советских песен. Зритель оказывается в настоящем театре абсурда советского ЖЭКа, перенесенном в пространство американского музея.

Является ли обозрение этих двух инсталляций "бесцельно целесообразным"? Разумеется, нет. Они глубоко познавательны, особенно для тех, кто никогда не сталкивался с подробностями советского коммунального быта. Они дают непрямую оценку этому быту, возбуждают определенные переживания зрителей.

На картине О. Целкова "Портрет человека на булавке" (1995) на розовом фоне и в розовых тонах изображена голова человека, почти лишенная черепа и проткнутая через правый глаз большой, соразмерной лицу человека булавкой. Человек смотрит ясным взглядом, он доволен и едва ли не улыбается. Картина, несомненно, доставляет эстетическое удовольствие, но не созерцанием красоты, которой в ней, в сущности, нет, а тем, как удачно художник выразил какую-то трудно передаваемую словами особенность некоторых современных людей: их почти отсутствующие мозги проколоты огромной булавкой, а вместе с тем они вполне довольны своим положением. Картина познавательна, она выражает чувства художника и возбуждает эмоции зрителя. Если созерцание человека на булавке и бесцельно, то, пожалуй, только в том смысле, что сразу же понятно, что никакую серьезную работу такому человеку нельзя поручить, хотя, конечно, для какой-то деятельности он окажется весьма полезным.

Здесь можно провести аналогию между искусством и игрой. Характеристика "целесообразность без цели" обычно относится не только к искусству, но и к игре. Однако Й. Хёйзинга, перечисляя главные признаки игры, вопреки традиции отказывается включить эту характеристику в число таких признаков. Действительно, игра не является "обыденной" жизнью, она лежит за рамками процесса непосредственного удовлетворения нужд и страстей. Она прерывает этот процесс, вклинивается в него как временное действие, которое протекает внутри самого себя и совершается ради удовлетворения, приносимого самим совершаемым действием. Однако, подчеркивает Хёйзинга, такое истолкование игры является только первым приближением к ее сути. Уже в качестве возобновляемого разнообразия игра становится сопровождением, приложением, частью жизни вообще. Она украшает жизнь, дополняет ее и потому является необходимой. "Она необходима индивиду как биологическая функция, и она необходима обществу в силу заключенного в ней смысла, в силу своего значения, своей выразительной ценности, в силу завязываемых ею духовных и социальных связей – короче, необходима как культурная функция. Игра удовлетворяет идеалы коммуникации и общежития"[3]. Когда говорят, что игра отличается незаинтересованностью и не имеет цели, имеют в виду только то, что цели игры лежат вне сферы прямого материального интереса или индивидуального удовлетворения потребностей. "В качестве священнодействия игра может служить благу целой группы, но иным образом и иными средствами, нежели те, которые непосредственно направлены на удовлетворение жизненных потребностей"[4].

Идея "целесообразности без цели" сложилась во вполне определенном историческом контексте и имеет известные социальные предпосылки. Т. Веблен анализирует так называемую "высокую культуру" как культуру классового господства[5]. Как раз в контексте такой культуры, полагает Веблен, эстетически полноценным признается только бесполезное. Эстетическая позиция как таковая отражает исключительно позицию господствующего класса: только те, у кого много денег, в состоянии тратить достаточно времени на бесполезную деятельность вроде созерцания произведений искусства, чтения изящной словесности и т.д.

"Следуя Веблену, – замечает Б. Гройс, – можно сказать, что так называемые качественные различия между произведениями искусства отражают только степень их бесполезности или ненужности: чем бесполезнее предмет, тем прекраснее он нам кажется; ведь чем он бесполезнее, тем выше должно быть иерархическое положение того, кто в состоянии созерцать такой бесполезный предмет. Стало быть, так называемые качественные или ценностные различия между произведениями искусства можно, по Веблену, целиком свести к иерархически организованным классовым различиям"[6].

Иными словами, можно сказать, что принцип "целесообразности без цели" является максимой аристократического художественного вкуса. В прошлом веке демократизация общества и резкое расширение аудитории, интересующейся искусством, и прежде всего кино и музыкой, привели к тому, что элитарный аристократический художественный вкус стал выглядеть анахронизмом.

Идея объяснения своеобразия эстетического видения мира с помощью неясного понятия "целесообразности без цели" имела широкое хождение в традиционной философии искусства. Это существенно мешало исследованию ценности искусства, конкретному анализу многообразных выполняемых им функций. Обычно такой анализ подменялся весьма общими и аморфными разговорами о "смысле искусства".

Современная философия искусства не обращается для объяснения своеобразия эстетического видения мира к "целесообразности без цели", а казавшийся ранее глубоким вопрос о "смысле искусства" если и рассматривает, то, скорее, в порядке дани исторической традиции.

  • [1] Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 5. С. 212.
  • [2] Там же. С. 232.
  • [3] Хёйзинга Й. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. С. 19.
  • [4] Хёйзинга Й. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. С. 19–20.
  • [5] См.: Weblen Т. The Theory of the Leisure Class. New Haven, 1989. P. 37-39.
  • [6] Гройс Б. Комментарии к искусству. С. 236.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>