Полная версия

Главная arrow Этика и эстетика arrow Эстетика

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

Глава 12. РАЗВИТИЕ ИСКУССТВА В НОВОЕ ВРЕМЯ

12.1. Стиль искусства Возрождения

В продолжение общей темы развития искусства далее описывается искусство Нового времени и современное искусство. Искусство далеких от нас первобытной, древней и средневековой эпох обсуждаться не будут. Не рассматривается также развитие искусства в закрытом, или тоталитарном, обществе XX в.

Те, кто рассматривают историю с драматической точки зрения и видят в ней только яркий свет или мрачные тени, считают Возрождение периодом чудесного возвращения человечеству эстетической мысли, которая была подавлена аскетизмом Средних веков.

Для них Петрарка, "первый современный человек", является провозвестником света в противоположность св. Августину, "типичному представителю Средних веков", стоявшему на пороге мрачного времени. Их взору рисуется Петрарка, оплакивающий крушение древней классической красоты и с восторгом декламирующий стихи Гомера; Брунеллески, делающий чертежи с каждой найденной архитектурной детали, чтобы восстановить "добрую старую манеру"; Джотто, рисующий коз на открытом воздухе и отказывающийся слепо подчиняться церковным предписаниям. И с этим пробудившимся у человечества тяготением к искусству утраченного "золотого века" и к очарованию естественных форм, непосредственно воспринимаемых органами чувств, они сопоставляют умышленное разрушение папой Григорием языческих храмов и дворцов, унизительное преклонение перед нищетой египетских отшельников и представление Боэция о музах как о жестоких обманщицах-сиренах.

Можно до определенного момента соглашаться с таким искусственно созданным контрастом между периодом Возрождения и Средними веками, тем более что действительно существует разница в смысловом значении некоторых терминов, часто применяемых и в ту и в другую эпоху, но отражающих различное отношение к красоте.

Новое понимание задач искусства

Для средневекового человека естественный мир – это зеркало; рисунки и статуи в церквях и рукописях – тоже зеркала; и даже энциклопедия знаний называлась тогда "Speculum" (зеркало). Средневековые "зеркала" отражали совершенство, содержавшееся в беспредельной божественной сущности. Природа – Живая книга и Библия – Написанная книга – обе были "подлинно сокровенными зерцалами высшей премудрости".

Современный человек, начиная с периода Возрождения, Священное писание рассматривает уже нс как сокровищницу божественных тайн, а скорее как зеркало повседневной жизни и природы. К нему он обращается, например, чтобы уточнить функцию какого-либо светского искусства (живописи или поэзии).

Говоря о мастерстве художника, Леон Альберти задает вопрос: чем можно назвать живопись, если не зеркалом, которое держат перед оригиналом, как и требуется в искусстве? Леонардо да Винчи часто прибегает к такой же аналогии с чисто практической целью. Если хочешь видеть, соответствует ли твоя картина в целом предмету, срисованному с натуры, говорит Леонардо, то возьми зеркало себе в учителя, потому что на его поверхности вещи подобны картине во многих отношениях. И добавляет: природу нужно изображать такой, как она выглядит в твоем зеркале, когда ты смотришь на него только одним глазом. В других случаях Леонардо сопоставляет зеркало с умом художника, а не с самой картиной. Но и при этом зеркало должно отражать природу, а не нечто сверхчувственное.

Подобное сравнение есть и у Альбрехта Дюрера: наше зрение подобно зеркалу, ибо оно воспринимает все фигуры, которые появляются перед нами.

Стремление к секуляризации сказалось также и в практическом изменении понятия "завеса".

В представлении средневекового человека истинное бытие скрыто за завесой, или символом, а само истинное бытие – оккультно, духовно. Требуется определенная проницательность ума, чтобы видеть сквозь завесу. Фантазию, созданную воображением, т.е. аллегорическую поэзию, средневековые поэты называли завесой, скрывающей истину.

Данте говорит, что его аллегория прозрачна, как тонкая вуаль. Боккаччо, с его все еще средневековым образом мышления, в своей "Генеалогии богов" 24 раза употребляет термин "завеса" или "покрывало" для обозначения свойства поэтической формы – затемнять смысл сказанного.

Это типично средневековое понятие завесы используется мистически настроенными людьми, конечно, не только в позднем Средневековье. Так, Петер Стерри говорит, что бог видим сквозь вуаль созданного им мира так же смутно, "как солнце в утреннем тумане". А в XIX в. П. Б. Шелли воспевает узорную завесу жизни.

Контраст с этим составляет отношение к "завесе" со стороны Джордано Бруно (1548–1600), подлинного сына Возрождения. Называя себя "пробуждающим спящие умы", он "освободил человеческий дух и познание, которые были заключены в теснейшей тюрьме мятущегося воздуха, откуда с трудом, как через несколько отверстий, можно было всматриваться в отдаленнейшие звезды; при этом крылья у человеческого духа были обрезаны, чтобы нс мог он взлететь, раздвинуть завесу этих туч..."[1] Иными словами, ту "правду вещей", которая для средневекового человека была "украшена прекрасными завесами" чарующей музыки и фантазии, новый человек с помощью разума и науки видит и осязает непосредственно.

"Свободные искусства". В период Возрождения мистицизм и непререкаемый авторитет церкви не сразу были заменены природой и разумом. Назревала другая, более сознательная и определенная перемена: переход живописи и поэзии из категории низших ремесел в категорию свободных профессий. Очерк о живописи Альберти (XV в.) был написан им, как он заявлял, с целью возвысить искусство живописи, поставленное в низкое положение ремесла, до положения защитника и глашатая современной ему мысли.

Однако, хотя в период Возрождения постепенно сложился новый взгляд на искусство поэзии, живописи и скульптуры – они стали относиться к категории свободных искусств – и возникла новая вера в человеческие силы и в возможности непосредственного наблюдения природы, в XIV столетии в области эстетики нс произошло резкого поворота. Скорее можно сказать, что Возрождение до самого конца протекало между двух миров: один еще не умер, но уже гибнет; другой уже зародился, но находится еще в зачаточном состоянии.

Средневековое благочестие продолжало жить не только в реформаторах и проповедниках (Савонарола), но и в новом поколении поэтов и художников: Петрарке и Боккаччо, Альберти и Дюрере. Библия не утратила своего значения из-за того, что престиж классических авторитетов стал постепенно возрастать. Даже новые гуманисты, защищая искусство от нападок христианских моралистов, пользовались аргументами св. Августина. Так, Боккаччо вторит Августину, утверждая, что поэты – не лжецы, поскольку у них нет намерения обманывать.

Чтобы возвысить искусство, его сравнивали с теологией. Распространенное тогда сравнение: поэзия благородна потому, что является видом теологии, или потому, что теология – это род поэзии.

Петрарка писал своему брату: "Поэзия отнюдь не противоречит теологии... Можно с известным правом сказать, что теология фактически та же поэзия, но относящаяся к Богу. Называть Христа то львом, то агнцем, то червем – разве это не поэтический прием? ...В самом деле, что такое притчи нашего спасителя в евангелиях, как не слова, звучание которых отлично от их смысла, как не аллегории...? Но аллегория как раз и является самой сущностью и основой поэзии".

Многие деятели искусства Возрождения называют поэзию сестрой теологии, органической частью Библии и приятным методом достижения высокоморальной цели. Задача поэзии состоит в том, чтобы "направить мысль людей к божественным вещам".

Торквато Тассо говорит, что Парнас влечет нас к истине, подобно тому, как сахарный сироп, которым намазан край чашки, заставляет ребенка выпить горькое лекарство.

Филипп Сидней (Англия, XVI в.) называет поэзию "наслаждением, рождающим добродетель", и "успокаивающим душу лекарством".

Итак, еще далекие от решительного разрыва со средневековыми понятиями, ставящими превыше всего служение богу, деятели Возрождения, причастные к изящному искусству, сумели сделать только один шаг на пути к его возвеличению, а именно превратили его в орудие службы богу и сосуд его мудрости.

Иногда говорят, что наиболее характерной чертой эстетики в период Возрождения было не признание роли искусства, а соединение искусства с красотой. Но это соединение искусства с красотой должно было пройти стадию заимствования сияния у божественного лика, так как для ранних мыслителей Возрождения, как и для средневековых отцов церкви, высшее совершенство проистекало от бога. Поэтому искусство пытались сблизить с теологией, а художник должен был стать своего рода священником.

Таким образом, светское направление в искусстве Возрождения появилось не сразу и не путем всеобщего отказа от божественной цели искусства. Оно возникло скорее благодаря постепенному вторжению в сферу религиозного духа научных запросов и интереса к классическому наследству.

Поэт и художник ясно видели, что они должны поднять свой авторитет в обществе, приобретя обширные познания как в области общефилософской культуры, так и в области глубокого понимания технических проблем своего искусства. Рост их престижа достигался отчасти путем причисления их к категории ученых людей (как говорил Микеланджело: живопись – "это музыкальная мелодия, которую может понимать только разум") и отчасти путем предпочтительного внимания к ним как к лицам, преодолевшим большие трудности.

Мысль о том, что чем больше труда вложено в создание вещи, тем она совершеннее, нс была оригинальной идеей Возрождения. Августин объяснял ценность непонятных библейских образов тем удовольствием, которое мы испытываем, преодолевая трудность правильного их истолкования. В настоящее время человек, возможно, рассуждал бы так: трудная работа становится ценной, когда направлена к определенной цели, уже показавшей себя достойной затрачиваемых усилий. Но в эпоху Возрождения считалось аксиомой, что ценность предмета определяется количеством затраченного на него труда. Таким образом, затраченный труд и необходимые научные знания сделались критерием совершенного искусства.

Кастельветро отмечал, что художественно то, на создание чего художник затрачивает много труда и гениальной изобретательности, а нехудожественно то, во что он нс вкладывает в должной степени искусства своего гения, так как нехудожественное само по себе доступно обыкновенному уму.

По мысли Микеланджело, раннее творчество которого относится к Ренессансу, а более позднее – к барокко, искусство великого художника проявляется в том, что его сомнения в успехе равны его знаниям. Невежественность других проявляется в самонадеянности, с какой они применяют свое ничего не стоящее мастерство.

  • [1] Джордано Бруно. Диалоги. С. 59.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>