Педагогические теории и школьная действительность во Франции в XV и XVI веках. Рабле, Монтень, Рамус

Из главы об эпохе Возрождения в Италии мы знаем, как сравнительно высока была умственная и материальная культура в Италии в XIV и XV веках. Нам известно, что в это время Италия имела весьма значительное, можно даже сказать, огромное влияние на все другие страны Европы. Это влияние было — по крайней мере, в некоторых отношениях — наиболее значительным в Германии; во всяком случае там оно имело наиболее серьезное результаты, подготовив умы к великому религиозному движению, известному под именем Реформации, — движению, распространившемуся затем на все страны Европы, особенно на ее север. Франция также испытала на себе огромное влияние идей итальянского Возрождения. Сначала пути влияния были по преимуществу научные и литературные. Сочинения Петрарки, Боккаччо и других итальянских писателей читались и во Франции; во Францию также проникло увлечение новооткрытыми писателями древности или, по крайней мере, такими сочинениями известных ранее классических писателей, которые до того времени таились в разных монастырях или в других местах. И во Франции проявился необыкновенный интерес к греческому языку и к греческой литературе. В 1458 году в Парижском университете, этой твердыне средневековых схоластических традиций, была основана кафедра греческого языка, хотя, правда, без особого энтузиазма со стороны остальных профессоров. Как бы то ни было, здесь, в Парижском университете, впервые познакомился в 1470 году с греческим языком знаменитый впоследствии Рейхлин, у которого затем учился этому языку не менее знаменитый Меланхтон.

В том же 1470 году в Париже была напечатана первая во Франции книга. Это были латинские послания итальянца Barzizio[1]. В течение первых двух последующих лет в Париже было напечатано около 40 книг, причем уважение к первым типографщикам было столь же велико, как и уважение к наиболее замечательным ученым того времени. Спустя TJ лет в Париже стали уже печатать и греческие книги. С этим вместе идеи Возрождения получили еще более широкое распространение.

Как ни важно было такое возрождение чисто литературного общения с классическим миром и с итальянскими учеными и писателями как наилучшими знатоками этого мира и наилучшими истолкователями гениальных произведений Греции и Рима — еще большее значение для насаждения цивилизации и культуры во Франции имели неоднократные походы французских королей в Италию в конце XV и начале XVI века. Французы побывали таким образом в Милане, Неаполе, Риме, Флоренции. Им даже удавалось иногда упрочивать на некоторое время свое господство в этих городах и прилегающих к ним областях.

Они были поражены богатством итальянских городов, научились ценить и понимать великие памятники искусства, сохранившиеся там со времен древней Римской Империи, и лишь немного им уступавшие творения итальянских архитекторов, художников и скульпторов и т. д. Они ознакомились и со сравнительно утонченной жизнью итальянцев того времени. Одним словом, походы французов в Италию в конце XV и начале XVI века сыграли для них ту же роль, какую для русских сыграл через 400 лет поход в Западную Европу и во Францию для борьбы с Наполеоном. Всем известно, насколько связано с этим последним походом движение, так трагически закончившееся декабрьскими днями 1825 года...

Идеи итальянских гуманистов, идеи Возрождения получили во Франции особую популярность с восшествием на престол юного короля Франциска I (1515—1547), который в первый же год своего царствования совершил весьма удачный поход в Италию и завоевал, между прочим, Милан. Франциск I оказывал покровительство развитию науки и искусства во Франции, поощрял печатное дело, приблизил к себе одного из величайших эллинистов того времени, Бюде (Guillaume Budd, 1468—1540). Следуя его указаниям, Франциск I основал так называемый College des trois langues, который получил такое странное название потому, что в нем учили главным образом латинскому, греческому и еврейскому языкам, особенно греческому, который так высоко ценил и так хорошо знал Бюде. Впрочем, в названном учебном заведении учили и другим языкам и наукам, но первенствующую роль, как мы сказали, играли названные три языка. Вообще говоря, оно служило для распространения новых идей, в отличие от университета, где все еще доминировали традиции средневековья. College des trois langues впоследствии получил название College Royal, и из него еще позже (после Революции) образовалось знаменитое, существующее до сего дня высшее научно-образовательное учреждение Франции, известное под названием College de France[2].

В основанном Франциском Первым College des trois langues читали лекции многие знаменитые в то время ученые Франции; там же читал одно время лекции и один из величайших педагогических новаторов своего времени, Петр Раме, имя которого перешло в историю в латинизированной форме Рамуса (Ramus).

Прежде чем говорить, однако, о заслугах этого выдающегося французского гуманиста XVI века, мы считаем полезным познакомить читателей с замечательными взглядами на задачи образования и воспитания, которые были высказаны в ту же знаменательную эпоху во Франции двумя великими писателями: Рабле (1483—1553) и Монтенем (1533—1592). Литературная деятельность обоих названных писателей относится к тому же XVI веку, и промежуток времени, отделяющий появление их главных произведений, гораздо меньше, чем можно было бы думать, если исходить только из годов их рождения и смерти. Впрочем, время рождения Рабле, в сущности, даже в точности неизвестно (между 1483 и 1495 годами).

Рабле был одним из самых образованных людей своего времени. Он знал превосходно оба классических языка и их литературу и вполне проникся идеями итальянского Возрождения. Есть основания думать, что он знал также хорошо еврейский и арабский языки, что в то время имело серьезное значение. Он получил степень доктора медицины от университета в Монпелье, где он сам впоследствии читал лекции о Гиппократе и где он издал некоторые сочинения Гиппократа и Галена, знаменитейших врачей древности, имевших в описываемое нами время далеко не одно историческое значение. Он страстно любил читать и путешествовать, неоднократно бывал в Италии, величайшем умственном центре того времени.

Легко понять после этого, с какой ненавистью и презрением относился Рабле к средневековой схоластике и ко всему мировоззрению средневековья. Он жестоко осмеял все это в своем бессмертном произведении «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Для нас это произведение интересно лишь постольку, поскольку мы находим в нем чрезвычайно резкое осуждение приемов воспитания и обучения, завещанных школе Средними Веками. Мысли о новом воспитании, которые высказаны при этом самим Рабле, делают его выразителем лучших идей эпохи итальянского Возрождения.

Воспитание легендарного героя Рабле, Гаргантюа, поручается сначала заботам «великого доктора» Олоферна. Этот доктор представлен строгим последователем схоластических методов обучения: он в течение многих лет учит своего питомца только азбуке и еще нескольким книгам — учит притом так усердно, что в конце концов Гаргантюа оказывается в состоянии повторить буквы азбуки и все содержание книги в обратном порядке. Так проходит 30 лет. Отец Гаргантюа в конце концов убеждается, что сын его «не только не извлек никакой пользы из всего своего учения, но стал просто набитым дураком, если не сумасшедшим». Да и не удивительно: ведь учителя заставляли Гаргантюа в течение 18 лет 11 месяцев изучать главу грамматики De Modis significandi, т. е. о значении наклонений.

Нельзя, конечно, более резко подчеркнуть чисто формальный, чисто словесный характер школьного учения в Средние века.

Полную противоположность составляет описываемое Рабле воспитание мальчика 12 лет, находящегося на попечении другого воспитателя, Понократа. Здесь весь день чрезвычайно умело распределен между чередующимися занятиями и играми, разного рода физическими упражнениями и т. д. Что же касается содержания занятий, то тут мы находим оба классических языка, особенно греческий, «незнание которого непростительно для всякого, желающего слыть образованным человеком»; далее языки еврейский, арабский и халдейский.

Такое изобилие языков для нас кажется странным, но в основе его лежит стремление сделать для юноши доступными все сокровища мысли, которые были скрыты в литературе всех этих языков. Известно, как велика была образованность арабов в XII и XIII веке, когда средневековый христианский мир находился в сравнительном варварстве. Впрочем, увлечение занятием языками было вообще тогда широко распространено. Упомянутый нами выше современник Рабле знаменитый французский эллинист Бюде однажды выразился так: таким образом «всякий человек, будь это даже король, должен быть предан душой филологии». Однако и Бюде, и Рабле имели при этом в виду не столько знание языков самих по себе, сколько знание их литературы, гуманизирующее влияние знакомства с великими литературными произведениями всех времен и народов.

В какой мере сам Рабле был далек от увлечения одним словесным образованием, видно из того, что в изображаемом им плане образования мы находим арифметику, геометрию, астрономию, музыку и т. д.

Если относительно истории Рабле высказывает пожелание, чтобы не было такого сколько-нибудь значительного события, «о котором молодой человек не имел бы никакого понятия», то он же еще более решительно говорит относительно естествознания, географии и других сравнительно новых в то время областях знания.

«Я бы хотел, чтобы ты с самым большим усердием изучал природу, — писал Гаргантюа в своем знаменитом письме Пантагрюэлю. — Не должно быть моря или реки, о которых бы ты ничего не знал, не должно быть рыбы в этих морях или реках, которая тебе осталась бы неизвестной. Ты должен знать всех птиц в воздухе, все деревья, кустарники и травы на земле, все металлы, скрытые в недрах земли, все драгоценные камни Востока и Юга. Ничто, ничто не должно остаться тебе неизвестным».

Конечно, это было невозможно и никогда не будет возможным, но такие идеи, такие идеалы в высшей степени замечательны, как решительный контраст тому чисто словесному или даже чисто формальному обучению, которое царило в Средние века.

Как ни замечательны идеалы Рабле в смысле обширности тех знаний, которыми он хотел наделить подрастающие поколения, еще более замечательны его указания относительно того пути, который может привести к универсальным познаниям. Этот путь — непрестанные непосредственные наблюдения молодого человека над всем его окружающим. Гуляя по полям, молодой человек наблюдает животных, деревья, травы. Он собирает образчики всего, что только можно захватить с собой, и по возвращении домой сравнивает то, что он собрал или видел, с описаниями тех же предметов — описаниями, которые можно найти в сочинениях древних писателей. Далее, молодой человек наблюдает изо дня в день движения небесных светил и приобретает таким образом основные сведения по астрономии.

Молодой человек посещает далее всевозможные мастерские и сам учится некоторым мастерствам. Таким образом он развивает свою ловкость и вместе с тем приобретает более правильные представления о свойстве разных тел. Он учится владеть пикой, шпагой, саблей, топором. Он борется с товарищами, бегает с ними взапуски, играет во всевозможные игры, охотится за самыми разнообразными зверями... Он учится прыгать через рвы и изгороди; учится лазать на стены, плавать, нырять, грести, управлять лодкой под парусами и т. д., и т. д. Он занимается, наконец, музыкой, а в дни, когда идет дождь, употребляет досуг на лепку, рисование, игру на разных инструментах...

До какой степени все это противоположно тому вечному пережевыванию одних и тех же латинских фраз, которыми занимали тридцать лет и три года несчастного Гаргантюа.

Не имея возможности останавливаться долее на изложении педагогических идеалов Рабле, мы считаем, что и сказанного нами совершенно достаточно для того, чтобы читатель мог видеть, как много здравых мыслей высказал Рабле в своем знаменитом романе. В самом деле, в этом замечательном творении можно найти в зародыше многие идеи, которые впоследствии были развиты Яном Амосом Коменским, Жан-Жаком Руссо, Песталоцци, Фребелем и другими великими писателями.

Быть может, еще замечательнее взгляды на задачи воспитания и образования другого названного нами великого французского писателя — Монтеня, автора знаменитых «Essais», т. е. «Опытов» или, как мы бы теперь сказали, «Этюдов», среди которых несколько посвящено вопросам воспитания.

Монтень требует, чтобы занятия прежде всего были умеренные и чтобы они чередовались с физическими упражнениями и играми.

Michel de Montaigne (1533—1592)

«Je prefere une tete bien faite a une tete bien pleine», — писал Монтень, и это знаменитое его выражение составляет ключ к рекомендуемой им системе воспитания и обучения.

Как мало считались в то время с интересами здоровья детей, видно, например, из следующей выдержки, которую мы заимствуем из дневника одного француза, поступившего в 1545 году в Тулузский коллеж, т. е. среднее учебное заведение. «В четыре часа мы вставали, а с пяти часов уже занимались... Мы слушали уроки до 10 часов без перерыва. Потом мы обедали. После обеда мы читали (причем это считалось как бы развлечением) Софокла, Аристофана или Еврипида, иногда Демосфена, Цицерона, Горация или Вергилия. В час мы должны были садиться вновь за учение. От 5 до 6 часов по полудни уроков не было, но мы должны были просматривать в это время указанные нам места из читаемых авторов и т. п. В 6 часов был ужин, после которого мы читали по-гречески или по-латыни»[3].

Нам, людям XX века, это кажется даже прямо-таки невероятным, если не невозможным. Мы можем вполне понять восклицание Монтеня, навеянное ему, очевидно, такими школьными порядками: «Не будем калечить в школах детских душ». В другом месте Монтень говорит: «Я не хочу, чтобы школа была для детей тюрьмой. Я не хочу, чтобы ум мальчика портили, заставляя его работать 14— 15 часов в день, как чернорабочего».

Монтень настаивает на том, чтобы учителя прежде всего возбуждали любознательность детей, а затем ее удовлетворяли, чтобы исходным пунктом для уроков и наставлений были случаи повседневной жизни, предметы окружающей нас всех обстановки.

«Чтобы научиться здраво мыслить обо всем и правильно обо всем рассуждать, надо хорошенько всматриваться в то, что представляется нашим глазам: то, что мы видим, составляет само по себе достаточную книгу, как и все, что совершается на наших глазах». Можно ли более резко подчеркнуть то соображение, что не по одним книгам можно и должно учиться.

«Если вдуматься в то, как нас учат, — говорит в другом месте Монтень, — то перестаешь удивляться, что дети от такого учения не делаются умнее... В самом деле, как будто все дело в том, чтобы набить чем-нибудь наши головы. Никто не думает о том, чтобы развить ум молодого человека, воспитать его нравственное чувство. Мы обыкновенно спрашиваем только: знает ли молодой человек по-латыни или по-гречески? умеет ли он писать прозой или может также писать и стихи? В то же самое время никто не осведомляется о самом главном: стал ли молодой человек от своего учения лучше, стал ли он умнее? Мы заставляем работать только память[4] и забываем о развитии ума и совести. А по-моему, если после учения молодой человек не стал лучше, не стал умнее, то я предпочел бы, чтобы он все свои юные годы провел за игрой в лапту: по крайней мере он был бы физически развит и здоров».

Монтень настаивает также на том, чтобы учение было по возможности привлекательно для детей. Для этого он рекомендует сделать это учение менее книжным (livresque), он предлагает, чтобы сначала детей знакомили с предметами, а лишь затем со словами, чтобы наблюдения предшествовали обобщениям, знакомство с фактами предшествовало правилам, выводимым из этих фактов и т. д. Высказывая такие мысли, Монтень предвосхищает идеи некоторых великих педагогов последующих поколений.

Он даже настаивает на необходимости развития детской самостоятельности: «Я не хочу, чтобы в классе говорил всегда один учитель. Пусть ученики работают, наблюдают и говорят». Роль учителя Монтень хотел бы таким образом свести к руководству самостоятельной работой учеников и к ее контролю. И мы, современные педагоги, не можем дать более высокого, более правильного идеала организации школьного воспитания и обучения.

С особым негодованием Монтень говорит о злоупотреблении физическими наказаниями, царившими в его время и в семейном, и в школьном воспитании. Он вспоминает, что в течение всего своего детства он был только два раза наказан розгами, да и то очень

Ректор Парижского университета

Эпоха Возрождения

легко. Он говорит, что его сестру воспитали, никогда не подвергая физическому наказанию: в случае совершения того или иного проступка все дело ограничивалось замечаниями и выговорами в мягкой форме. «Я полагаю, — говорит по этому поводу Монтень, — что наказания розгами могут только делать души людей подлыми или же злыми и упрямыми».

В какой степени Монтень был в этом отношении впереди своего времени, видно из следующих любопытных фактов, показывающих, между прочим, как в XVI и XVII веках воспитывали французских королей.

Французский король Людовик XIII родился 26 сентября 1601 года, т. е. даже позже (на несколько лет), чем умер Монтень (1592). Тем не менее из дневника, который вел врач, приставленный к дофину (наследнику престола), мы узнаем следующее:

«9 октября 1603 года. Мальчик (дофин) проснулся в 8 часов, упрямился, за что был выдран в первый раз.

  • 22 декабря. Король пришел в полдень, поцеловал и обнял дофина. Он ушел, дофин же стал кричать и сердиться, за что был выдран.
  • 22 февраля 1604 года. Дофина водили в комнату короля, он упрямится и хочет идти в свою комнату, король грозит ему розгами. Повели в комнату королевы, дофин продолжает капризничать. Король велел его выдрать.

4 марта. В 11 часов дофин говорит, что желает обедать. Подают обед, дофин велит обед убрать, затем снова приказывает его принести и злится. Его за это здорово дерут (fouette fort bien). Дофин успокаивается. Через некоторое время кричит, чтобы ему дали обедать, и ест поданные блюда».

Не продолжая выписок из дневника, мы считаем уместным прибавить, что в течение того же 1604 года дофина драли в апреле и марте по два раза, в мае четыре раза, в июне три раза, в следующие три месяца по разу и т. д.

15 мая 1610 года, т. е. на десятом году жизни, Людовик XIII был объявлен королем (отец его Генрих IV пал от руки убийцы). Он принимал по этому поводу разные депутации и произнес соответственную речь, которая, конечно, была для него написана... Это не помешало, однако, тому, что этого юного короля 17 сентября, согласно дневнику того же врача, «изрядно выдрали». Семнадцатого октября Людовик XIII был коронован в Реймсе, а в следующем году 10 марта его опять выдрали.

Если так воспитывали наследных принцев и малолетних королей, то можно себе представить, как мало церемонились с обыкновенными смертными. «Наши школы, — говорит Монтень, — напоминают скорее тюрьмы для детей, отбывающих наказание. Там только слышны крики наказываемых детей и голоса разгневанных учителей. Таков недостойный способ воспитания; он может иметь на детей только губительное влияние. Насколько уместнее было бы украсить школьные помещения цветами, яркой зеленью, а отнюдь не запятнанными кровью розгами. Я предпочел бы разрисовать классные стены картинами с бодрящими, веселыми сюжетами. Необходимо сделать так, чтобы то, что детям полезно, было бы им и приятно. Полезную для детей пищу надо им подавать с сахаром, все, что им вредно, надо посыпать желчью».

Только что приведенными словами Монтень выразил самое резкое порицание окружавшей его школьной действительности и поставил для школы такие идеалы, от осуществления которых весьма далеки даже и мы, педагоги XX века. Характеристику взглядов Монтеня мы закончим еще одной фразой, выражающей вполне здравую и, казалось бы, вполне простую, очевидную для всякого мысль, которую между тем попирала школьная действительность в течение всего XVIII и отчасти даже XIX века. «Я бы хотел сначала хорошо усвоить свой родной язык, а затем язык своих соседей и притом тех, с которыми у нас больше всего сношений». Каким издевательством над этими словами была организация классической гимназии в течение двух последующих веков!

Монтень не отрицал «величия, красоты и изящества греческого и латинского языков», но, как говорил он, «усвоение их покупается слишком дорогой ценой». Иными словами, он ставил этот вопрос на единственно правильный путь оценки с точки зрения экономии сил ребенка и человека вообще.

Монтень в своих «Опытах» дает много весьма ценных взглядов относительно правильной постановки воспитания и обучения и очень резко критикует школьный режим своего времени. Сам он, однако, никакого отношения к делу учения и воспитания никогда не имел, будучи по своей профессии юристом. Кстати сказать, благодаря своему богатству он, в сущности, не нуждался ни в каком профессиональном заработке.

При совершенно иных условиях протекла жизнь замечательного педагога-практика XVI века — Pierre de la Ramee, или, употребляя латинизированную форму его фамилии, Ramus (1515—1572).

Le College des Quatre Nations. Парижский университет в Средние века

Это был по своему происхождению весьма бедный человек, которому удалось получить образование ценой совершенно героических усилий и благодаря исключительным дарованиям. Несмотря на это, он сравнительно молодым занял профессорскую кафедру в знаменитом College Royal (College des Trois Langues), незадолго перед тем основанном, как мы знаем, Франциском I. Уже в самом начале своей педагогической деятельности Рамус, или, как произносят французы, Рамюс, произвел сенсацию в университетских сферах — и притом не только Франции, по и почти всей Европы — своей чрезвычайно резкой критикой Аристотеля или, точнее, той манеры изучения и изложения сочинений знаменитого греческого философа, которая установилась еще в Средние века и продолжалась еще и в XVI веке. Желая низвергнуть этого оракула тогдашнего университетского преподавания, Рамус выставил в качестве тезиса на свою ученую степень такое положение: «Все, что сказал Аристотель, есть ложь» («Quaecumque ab Aristotele dicta essent, commenticia esse»).

Современному человеку трудно было бы себе представить, как такое положение шокировало оппонентов Рамуса и весь Парижский университет. Тем не менее после диспута, продолжавшегося целый день, молодого Рамуса, которому в то время только что исполнился 21 год, пришлось все-таки признать достойным ученой степени и даже с отличием (cum laude): такие знания, такие диалектические способности выказал Рамус. Для нас, людей XX века, указанный тезис Рамуса, который он сумел так блестяще защитить, представляется просто парадоксом, и он, конечно, был таковым: впоследствии сам Рамус несколько изменил свое отношение к Аристотелю. Однако буря, поднятая им в ученом мире, принесла огромную пользу, заставив пересмотреть все вообще университетское преподавание того времени, причем в этом пересмотре, правда, произведенном много лет позже, Рамус принял также деятельное участие (см. его Avertissements sur la reformation de I’universite de Paris. 1562).

Рамус был человек с чрезвычайно широкими и разнообразными интересами и чрезвычайно глубокими для своего времени познаниями. Он составил целый ряд учебников по всевозможным предметам, причем, как и другие авторы его времени, писал свои учебники по преимуществу по-латыни. Таким образом он написал грамматику греческого языка (1559), грамматику языка латинского (1560), которой пользовались в школах около ста лет, как, впрочем, и его греческой грамматикой. Он издал комментарии ко многим классическим писателям (к Цицерону, Цезарю, Вергилию и др.).

Уже будучи профессором, он стал усердно изучать математику и занимался ею долго и серьезно. Он перевел Евклида, составил собственный курс арифметики и геометрии.

Впоследствии он даже читал в College Royal математику и считался одним из лучших математиков своего времени, будучи вместе с тем и пионером этой научной дисциплины в учебных заведениях. Появившийся после его смерти курс алгебры, равно как и его арифметика и геометрия, получил широкое распространение не только во Франции, но и в Германии, Голландии и во всей вообще образованной Европе того времени. Все свое состояние он завещал на основание самостоятельной кафедры математики в College Royal. Это значит, что даже такое сравнительно прогрессивное высшее учебное заведение могло обходиться в то время без отдельной кафедры по математике! Один этот факт как нельзя более ясно показывает, какой словесный, схоластический характер сохраняло университетское преподавание вплоть до XVI века. В самом деле, в Парижском университете, одном из старейших и богатейших в Европе, первый профессор математики был вместе с тем и учителем Рамуса. Это значит, что профессура по математике была учреждена в Парижском университете в XVI веке.

Доктор медицины Парижского университета

1586 год

Позже Рамус стал заниматься физикой и написал даже трактат по этой науке (Scholarum physicarum libri octo. 1565). Этой книгой пользовались в College Royal и в других учебных заведениях, что дальнейшим образом содействовало обогащению их курса. К сожалению, преследования, которым подвергался Рамус за свои религиозные убеждения и за свои новаторские идеи в области преподавания, не позволили ему во вторую половину его недолгой жизни работать с той энергией, как он этого хотел.

Великую честь Рамусу делает и то обстоятельство, что он один из первых сделал попытку писать ученые сочинения по-французски, а не по-латыни. «Я хочу писать о высших областях знания не только по-латыни для ученых всех народов, но и по-французски для Франции, где есть огромное количество людей здравых и любознательных, но не могущих удовлетворить своей любознательности вследствие незнания языков».

Из ряда проектированных им книг Рамус успел издать по-французски логику, или, как эта область знания тогда называлась, Диалектику (Dialectique, 1555). Это было вместе с тем первое философское сочинение, изданное на французском языке. Принципиальное значение этого факта было огромно, не менее велико было значение этого сочинения и по существу, так как, хотя в первое время оно своим содержанием сильно вооружило против себя весь тогдашний ученый мир, впоследствии оно проникло во все университеты Европы.

Pierre de la Ramee — Petrus Ramus (1515—1572)

Рамусу же принадлежит честь составления первой французской грамматики на французском же языке. В 1562 году вышло первое ее издание под названием Gramere, в 1572 году вышло новое ее издание под названием Grammaire de Р. de la Ramee, lecteur du Roy en I’universitd de Paris.

Рамус пытался даже ввести новую французскую орфографию, как это видно, между прочим, из сопоставления приведенных только что заглавий его грамматики в разных изданиях. К характеристике времени следует прибавить, что свою французскую грамматику Рамус поспешил все-таки перевести на латинский язык!

Являясь столь смелым новатором и пионером в области науки, Рамус, конечно, не мог не увлечься французским реформационным движением и сначала тайно, а затем и открыто примкнул к гугенотам.

Мы не можем, конечно, здесь рассказывать тех перипетий, которые испытал в течение XVI века во Франции вопрос о терпимости к гугенотам. В годы обострения религиозных гонений Рамус должен был оставлять Париж и скрываться. В 1568 году ему пришлось даже уехать почти на два года из Франции. Он посетил ряд университе тов в Германии и Швейцарии, причем его поездка часто обращалась в торжественное путешествие: с таким почетом принимали его в университетах разных стран. Он получил из многих мест предложение занять кафедру; были такие предложения даже из Польши и Венгрии. Однако Рамус решительно их отклонил, рассчитывая вскоре вернуться на родину и служить только ей, как он это открыто заявил в письме Болонскому университету, который сделал ему такое предложение лет за шесть до описываемых событий.

Особенно торжественный прием «французскому Платону» — так называли в то время Рамуса — был оказан в Страсбурге. Он остановился там у известного нам ректора Страсбургской Академии Штурма. Профессора Академии и учителя гимназии Штурма устроили в честь Рамуса пышный банкет.

В 1570 году Рамус вернулся во Францию и возобновил свои лекции. При первом следующем взрыве религиозного фанатизма, в мрачной памяти Варфоломеевскую ночь (1572), Рамус был убит в своем кабинете, погибнув вместе со многими выдающимися представителями новых веяний в науке, религии и жизни[5].

  • [1] См. Alfred Franklin. La vie privee d’autrefois. Scoles et Colleges. Paris, 1892, III.
  • [2] См. нашу книгу «Образование во Франции. Начальное, среднее и высшее».
  • [3] Alfred Franklin, цит. соч., стр. 134. 2 Guex, Histoire de I’education et de 1’instruction, p. 138.
  • [4] Монтэню принадлежит известное выражение: savoir par coeur n’est pas savoir.
  • [5] Жизнь и педагогическая деятельность Рамуса прекрасно изложены в только что вышедшем исследовании американского ученого Frank Graves (professor of Ohio State University) «Peter Ramus and the Educational Reformation of the XVI century». New York, 1912.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >