Полная версия

Главная arrow Риторика arrow Стратегии аргументации в Древнем мире

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Аргументативный дискурс в Древней Греции

Истоки западной аргументативной традиции: софисты

Корни западной аргументативной традиции, которую в XX веке попытался возродить X. Перельман своей «Новой риторикой», следует искать не только в наследии Сократа, Платона и Аристотеля, имеющим богатую исследовательскую традицию, но и в альтернативных концепциях софистов. Их практицизм сместил фокус теоретического интереса с натурфилософских проблем к философской антропологии. Человек, ставший главным предметом анализа, стал рассматриваться как в познавательном (как субъект познания), психологическом (попытка разобраться в мотивации человека), когнитивном (анализ содержания его мышления) аспектах, так и в риторическом измерении (применяемые им приемы ведения спора).

Символом софистики, с легкой руки Аристофана, стали облака, прилетевшие с океана. Эта ассоциация с изменчивым феноменом, не имеющим четких границ, способным окутывать предметы, искажая их подлинные очертания, как нельзя более удачно описывает, по мнению Карла Иоэля, специалиста по античности, роль феномена софистики в истории интеллектуальной жизни Древней Греции.

Гегель считал софистов подлинными «учителями Греции» не только потому, что они выделили образование в особую сферу человеческой деятельности и по сути создали в Афинах своего рода высшее образование, но, в первую очередь, за цель, которую они при этом преследовали — воспитание независимого гражданина, свободного от «святыни отеческо-

92

го закона» — вековых устоев благочестия. Софисты, говоря современным языком, стремились воплотить в своих учениках идеал критически мыслящего человека, руководствующегося рационалистическим подходом при восприятии и объяснении существующих социальных и нравственных норм, и ориентирующегося на достижение личного успеха. Подчинив задачи обучения нуждам конкретного индивида, его потребностям и интересам, софисты, тем самым, заложили фундамент гуманистической образовательно-педагогической традиции, в которой институту диспута и практике аргументации отводилась особая роль, так как слово расценивалось как «величайший владыка», а речь — как «созидательница убеждений».

Деятельность софистов весьма ярко свидетельствует о том, что навыки диалогического общения и владение искусством аргументации были необходимы любому свободному гражданину полиса не только для успешного его функционирования, как члена общества, но и для самостановления его личности. Вместе с тем, вопрос о месте и роли софистов в истории античной культуры не является прозрачно ясным. Оценки их значимости и места сегодня претерпели кардинальные изменения. Традиционно негативное отношение, утвердившееся со времен Сократа, Платона и Аристотеля, когда софистика понимается исключительно как «искусство наживы с помощью мнимой мудрости»[1], сегодня стало преодолеваться: софисты начинают рассматриваться таким же необходимым явлением как Сократ и Платон. Более того, некоторые аспекты софистической практики, ранее оцениваемые как деструктивные, сегодня получают прямо противоположную оценку, софисты рассматриваются в качестве катализатора социального развития, позволившего значительно раздвинуть интеллектуальные горизонты: «Софистика — это острая приправа в пищу для ума: она очищает кровь и утончает мышление». Как следствие, софистика начинает рассматриваться уже не в качестве побочной ветви магистрального течения западноевропейской философской мысли, но равноценной ее стороной, имеющей немало преимуществ перед общепризнанными видами рефлексии1.

Понять и оценить роль софистов, когда-то «смутившими и соблазнившими» своими идеями всю Грецию, невозможно вне учета социально-исторического контекста тогдашней жизни Афин. Эллада в VII—V вв. до н. э. пережила культурный переворот, одним из следствий которого было переосмысление традиции прошлого, противопоставившее не только принципы полисной демократии аристократическим устоям, но и писанные законы — неписанным, вызвав ожесточенные споры о природе добродетели и гражданской доблести. Подъем национального самосознания греков после разгрома персов интенсифицировал политическую жизнь Афин, прославившихся своими демократическими традициями. Самосознание («автобиографическое» по М. Бахтину) человека античного полиса формировалось в особом типе культуры, «связанном с реальным хронотопом площади (агоры)»2.

Гражданин античного полиса, обладавший всеми правами свободного человека, одновременно был и субъектом обязанностей, среди которых было участие в выборных органах управления, в прениях на народном собрании, в общественных трибуналах. Это подразумевало достаточно высокие требования, как к ценностным характеристикам личности, так и к умению держать речи на публике, аргументировать свою позицию и опровергать мнения оппонентов. Это стимулировало развитие эристики, как искусства спора, и риторики, как искусства красноречия. Не случайно, что в этих условиях софистика, по словам Э. Мейера, захватила Грецию «как дикое опьянение, как разрушительная эпидемия». Быстрый расцвет, ознаменованный всплеском культурных достижений, а затем падение демократии в этом древнегреческом полисе определяющим образом повлияли на всю интеллектуальную жизнь античности в целом и деятельность ее «учителей мудрости», философов, в частности3.

В центр своей деятельности софисты поставили искусство убеждения в ходе спора с помощью рациональной аргумента-

  • 1 Кассен Б. Эффект софистики. М.: Университетская книга, 2000.
  • 2 Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 282.
  • 3 Spence G. How to Argue and Win Every Time; At Home, At Work, In Court, Everywhere, Everyday. New York, 1996. P. 23.
  • 94

ции, то есть доказательного рассуждения. Ведь гражданин античного полиса обладал не только правами, но и обязанностями, среди которых, наряду с соблюдением законов и воинской повинностью, была такая общественная обязанность, как участие в выборных органах управления, отбор кандидатов в которые чаще всего велся с помощью жребия. Также граждане полиса принимали участие в прениях на народном собрании, в общественных трибуналах, что подразумевало достаточно высокие требования, как к ценностным характеристикам личности, так и к умению держать речи на публике, аргументировать свою позицию и опровергать мнения оппонентов. Первоначально потребность в подготовке ораторов, владеющих искусством убеждать народ, удовлетворялась за счет деятельности софистов, кочевавших из полиса в полис, и предлагавших свои услуги в качестве учителей и воспитателей юношества.

Среди софистов традиционно выделяют две группы: «старших» и «младших». Так называемые «старшие софисты» (V в. до н. э.), среди которых самыми крупными и известными были Протагор, по прозвищу Мудрость, и Горгий, учили не только практическому искусству риторики, но и ставили проблемы философского характера. Их можно по праву считать «учителями мудрости», просветителями, так как они обладали энциклопедическими для того времени знаниями и интересовались моральной проблематикой. Суть воспитания они видели в овладении знаниями и практическими навыками ораторского искусства, что в те времена создавало своего рода, как бы сегодня сказали, «социальный лифт» для целого слоя молодых людей. Софисты ввели в образование новый идеал пайдейи, вытеснив тем самым прежний — спортивный (атлетический) идеал для молодых людей[2]. «Старшие» софисты первые подвергли сомнению абсолютную ценность «неписанных законов» и надличных связей полиса. Именно они указали на противоречие между искусственными законами общества и естественными законами природы и провозгласили, что добродетель не дается от рождения, а приобретается в ходе обучения и овладения знаниями, в том числе и «наукой спора».

Релятивизм Протагора и нигилизм Горгия имели своей идейной предпосылкой гносеологическое допущение о возможности существования о всякой вещи, по меньшей мере, двух мнений, выраженных суждениями, которые могут даже противоречить друг другу, что определяется разностью представлений людей. Впервые о том, что «о всяком предмете можно сказать двояко и противоположным образом»1, заявил Протагор, который стал пользоваться этим приемом в спорах, создавая на его основе уловки для «тяжущихся». Одно из его сохранившихся сочинений так и называется «Наука спора».

По свидетельству Диогена Лаэртского, Протагор часто устраивал для своих учеников публичные состязания в спорах. Он первым стал практиковать способ, названный впоследствии «сократическим методом беседы». Однако в отличие от Сократа, мысль в споре не стояла у него на первом месте, о ней он часто «не задумывался, спорил о словах, и повсеместное нынешнее племя спорщиков берет свое начало от него»2. Доказательство Протагор, как и большинство софистов, подменял убеждением, в ходе которого смешивались episteme и doxa, истинное и ложное. Под свое умение оспорить любое положение, а также «аргументом более слабым побить более сильный», он подвел теоретическую основу, выразив ее в знаменитом тезисе: «Человек есть мера всем вещам — существованию существующих и несуществованию несуществующих»3. Поэтому поиск истины, по его мнению, не имеет смысла, ибо «все истинно»: любые мнения, верования и допущения, любая система ценностей. При такой прагматической установке традиционные идеалы справедливости и добродетели приобретали относительный характер.

Релятивистская установка в трактовке всего сущего и критичность в восприятии мира, превратившиеся, по сути, в принцип мышления, как нельзя лучше соответствовали ориентации софистов на практическую целесообразность. Ее поддерживал и Горгий, странствующий софист, названный Филостратом «отцом риторики». Он написал сочинение под названием «О том, чего нет, или О природе», считающееся сегодня первым манифестом западного нигилизма. В нем Горгий делает вывод прямо противоположный протагоровскому: «Все ложно», то есть

  • 1 Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1979. С. 375.
  • 2 Там же. С. 376.
  • 3 Там же. С. 375.
  • 96

условно и является искусственным, конвенциональным построением людей. Такая позиция Горгия направлена «против всего богатства человеческого знания, против объективной истины»[3]. Она, как следует из его двух сохранившихся речей («Похвала Елене» и «Апология Паламеда»), позволяла гражданину полиса принимать решения, не оглядываясь на общественные нормы и установления. Он мог руководствоваться лишь собственным мнением, которому надо было уметь с помощью аргументации придать общественный вес в глазах других людей, а в идеале — превратить его в позицию большинства. Убеждение кого-либо в собственной правоте не предполагало в качестве необходимого условия заботу об истинности выдвигаемых положений и правильности логической цепи рассуждения. Напротив, искусство убеждать в руках умелого человека превращалось в средство достижения богатства, власти и славы. «Софист посредством своих речей, как врач посредством лекарств, умеет привести человека не от ложного мнения к истинному, но от худшего состояния к лучшему». Таким образом, мерой истины становится наличный успех.

Еще одним представителем «старшей» софистики был оратор и политик Антифонт, традиционно исходивший из онтологической предпосылки о приоритете «природы» перед «законом». В отличие от Горгия, чье значение в истории философии и риторики постоянно подчеркивается, его наследие (да и он сам) оказалось в незаслуженном забвении. И это при том, что он был изобретателем логографии, человеком, который не только помогал писать нуждающимся судебные речи, но и сделавшим из этого новый для своего времени источник дохода. Одной из причин недооценки его значительного по объему наследия (Протагор, Горгий, Продик представлены лишь небольшими фрагментами) является развенчанный лишь в XX век миф о существовании двух Антифонтов: Антифонта-оратора и Антифонта-софиста. Новое решение «антифонто-ва вопроса» было предложено американским исследователем М. Гагариным, который опирался в своих выводах на источник одного из оксиринханских папирусов, опубликованных в начале XX века. Он аргументированно доказал, что Анти-фонт-оратор и Антифонт-софист были одним лицом, что перед нами «не два разных человека — демократ и олигарх, а идейная эволюция одного и того же лица, интеллектуала-софиста, постепенно становившшегося все более активным оппозиционером по отношению к правящей демократии»1.

Антифонт был не только оратором-практиком, представителем плеяды десяти великих аттических ораторов, но и первым теоретиком риторики на афинской почве. Наряду с полностью сохранившимися тремя судебными речами («О хоревте», «Против мачехи», «Об убийстве Гарода»), у него есть и трактат «Риторическое искусство» в трех книгах, от которого до нас дошли лишь фрагменты. Наибольшую же значимость для развития аргументативной проблематики имеют его три цикла речей, так называемые «Тетралогии» (440 г. до н. э.), в каждом из которых две обвинительные речи и две защитительные речи. Они были составлены как учебное пособие для упражнения и явились классическим образцом так называемых «двойных речей», широко использовавшихся софистами не только для обучения, но и для теоретического осмысления того, каким образом структурируется аргументация в публичной речи. Это было начало теоретической работы, которая впоследствии приведет к созданию знаменитого риторического канона. Содержание этих речей свидетельствует о том, что у Антифонта был скептический, ищущий ум, находивший удивительные, парадоксальные решения для некоторых юридических коллизий, исходивший из единственной фундаментальной ценности — «природы», под которой скрывался, говоря современным языком, «феномен самой жизни»2.

Создание софистами всяких «руководств» по риторике, включающих в себя набор речей-образцов, введений для любой речи (Антисфен), рассуждений на самые востребованные темы («природа» и «закон», справедливое — несправедливое), «вездесущих пассажей» — все это способствовало формированию более или менее целостного учения, которое может быть расценено как ранний вариант теории аргументации.

  • 1 Суриков И. Е. Antiphontea I: Нарративная традиция о жизни и деятельности оратора Антифонта // Studia historica. 2006. № 6. Р. 40—46.
  • 2 Суриков И. Е. Судьба оппозиционного интеллектуала: афинянин Антифонт— оратор, софист, правовед, политик // Вестник древней истории. 2014. № 2. С. 30.
  • 98

Содержательно-философские, логические и риторические компоненты существовали в нем в неразрывном единстве. Примером может служить проблема invento (нахождение идеи, изобретение мысли, разработка аргументов), как важного условия победы в эристическом споре. Искусство убеждать формировалось у слушателей софистов путем постоянных тренировок. Особую роль в этом играло освоение, а затем заучивание «двойных речей», которые содержались в большинстве «Руководств» по риторике. Доводы против доводов, аргументы «за» и «против», которые можно построить вокруг любой вещи, умение приводить доказательства и последовательно аннулировать их — вот мастерство, которое преподавалось софистами. Идеи, наработанные софистами в этом направлении, чрезвычайно расширили сферу культивированной и реф-лектированной речи[4].

Софисты исходили из следующего свойства речи: об одном и том же можно выражаться много различно, благодаря чему и «великое можно представить ничтожным, и малому придать величие», особенно если для этого выбран наиболее подходящий момент и верные (уместные) слова (kairos). Это вело к признанию самодовлеющего значения слова, которое отрывалось от онтологической базы и рассматривалось как средство убеждения и внушения мнений, а затем и к преувеличенной оценке его значимости в условиях полисной демократии. Так Горгий, по свидетельству Платона, приравнивает силу, которым обладает слово, к силе оружия на войне. Для Горгия ораторское искусство — благо, ибо оно дает людям свободу и власть над другими людьми. Красноречие, — утверждает он, «это способность убеждать словом и судей в суде, и советников в Совете, и народ в Народном собрании, да и во всяком ином собрании граждан. Владея такою силой, ты и врача будешь держать в рабстве, и учителя гимнастики, а что до нашего дельца, окажется, что он не для себя наживает деньги, а для другого — для тебя, владеющего словом и уменьем убеждать толпу».

Однако нельзя сводить деятельность софистов исключительно к обучению своих учеников искусству обмана. С другой стороны, они, и это было позитивно в глазах молодых людей — их учеников, не искали абстрактной истины о бытии, которая занимает важное место в спекуляциях философов. Их интересовал мир мнений, мир, в котором живет и действует человек сейчас, как он рассуждает, как аргументирует свою позицию, склоняя к ней других людей. К примеру, утверждая, что во всем есть две стороны, софисты, тем самым, учили не быть односторонними. Они остро поставили вопрос о нахождении критерия, меры, если хотите, объективного стандарта оценивания, а это уже проблема философского характера. Например, Платону для ее решения потребовался мир идей. Но такой критерий не мог быть работающим в повседневной жизни, поэтому логично, что мерой вещей становится сам человек в его дискурсивной практике, благодаря его мышлению и способности рассуждать критически.

Софисты стремились вычленить самые эффективные практические приемы, делающие произносимую речь убедительной, и обучить им своих учеников. Они хорошо осознавали необходимость учета характера аудитории при составлении речей. Они учили своих учеников обращать внимание на состав слушателей, их подготовленность, способность понять ту или иную аргументацию, так как приемы, которые подходят для убеждения толпы, могут оказаться негодными в среде людей образованных. Тем самым, они готовили их к будущей деятельности, в которой умение приспосабливаться к социальным обстоятельствам, «применяться ко всякому месту, времени или человеку, играя свою роль в соответствии со всею обстановкой»[5], играло важную роль.

Софисты провозглашали: если ты не хочешь принимать чужое мнение, то ты должен уметь аргументировать собственное. Это была продуктивная установка для обучения молодых людей, которым более импонировали положения о необходимости опоры на «естественные» законы, соответствующие «природе» человека, чем традиционные ссылки на «уговор» обычая, не оставлявшего многим из них (в силу незнатного происхождения), серьезных шансов на социальный успех. Софисты наметили целый ряд педагогических тенденций, нашедших впоследствии воплощение в западноевропейской традиции высшего образования. Сквозным принципом обучающего взаимодействия для них была игра. Эта стратегия нацелена на передачу практической способности освоения языка не в спокойном дискурсе, а в ходе острой эристической борьбы, заставляющей учеников активно высказываться. «Достижение консенсуса в софистическом споре практически невозможно, но спор обладает другой ценностью: дает возможность осознать, что любые знания, представления и нормы всегда относительны, ограничены, не могут быть исчерпывающе определенными и доскональными, обладают всегда своей особой сферой применимости. Взамен жестких, монолитных, незыблемых, внеличностных, однозначно детерминированных знаний о строго упорядоченной и неизменной реальности приходят динамичные, относительные, неустойчивые, неопределенные, но автономные мнения»[6].

Деятельность софистов попала в резонансное состояние с духом эпохи культурного перелома, когда человеку свойственно искать «экзистенциальное убежище в какой-нибудь одной из подсистем культуры». Такой подсистемой оказалось образование, предложенное софистами, утверждавшими, что овладение знаниями, которые перестают быть признаком культуры избранных — главный способ достижения добродетели, которым может овладеть любой, кто стремится знаниям. Рассматривая знания в качестве человекообразующей силы новой эпохи, софисты преодолевали, по словам В. Йегера, «древнюю мифологическую предпосылку кровных преимуществ», то есть аристократическую воспитательную привилегию, для которой само собой разумелось, что арете (добродетель, совершенство любого вида) идет от природы и доступна лишь тем, в чьих жилах течет божественная кровь.

У софистов понятие арете интеллектуализируется и демократизируется, они признают возможность научить арете, сделать достоянием более широких слоев общества. Вместе с тем, у софистов арете приобретает новую форму — политическую. Как следствие, этический момент воспитания отходит на второй план по сравнению с рациональным, ибо целью образования становится достижение жизненного успеха, в котором знания и умственные способности начинают играть определяющую роль. Преодолеть разрыв между знанием и добродетелью, который был сделан софистами, впоследствии попытается Сократ, объявивший главной задачей человека — «заботу о душе».

Феномен аргументации, существовавший в публичном политическом и судебном пространстве в виде различных видов красноречия (совещательное, судебное, эпидейктическое), интересовал софистов преимущественно с его технической стороны. Практические приемы расценивались как методологические средства, например, умение одновременно говорить «за» и «против, позволяющее придать весомость любой точке зрения. Пайдейя для софистов была, в первую очередь, тренировкой ума, а природа arete — творческие возможности личности»1.

Очень быстро к известным софистам, по праву называвшимся «учителями мудрости», примкнула целая армия «безвестных пропагандистов житейской мудрости, “стадных” ремесленников философского фронта»2, занимавшихся распространением знания как ремеслом, из-за деятельности которых термин «софистика» кардинально поменяет значение. Если первоначально слово «софист» имело позитивный ценностный смысл — «знаток», «изобретатель», «мастер», то есть искусный в своем деле человек, например, «мудрец слова», то затем им стали называть «мнимых мудрецов, цель которых не поиск истины, а обеспечение своего материального благополучия»3.

Особенно быстро этот процесс происходил в поздний классический период, ознаменовавшийся началом процесса упадка культуры полиса.

Вместе с тем, опыт софистов, которые, как и Сократ, стремились воспитать «ищущее мышление», весьма интересен. И хотя исходные установки софистов и Сократа были принципиально различными, ряд методов был общим. Например, такой известный прием как вопрошание — постановка вопросов

  • 1 Краснополъская А. П. Указ. соч. С. 162.
  • 2 Глядков В. А. Логос. Книга III. Антропологическая модель бытия. М.: Прогресс, 2003. С. 62.
  • 3 Кессиди Ф. X. Сократ. СПб., 2001. С. 92—94.
  • 102

и получение на них ответов. Вопросы играли важнейшую роль в процессе споров, которые практиковали софисты: провокационные — выводили противника из состояния равновесия, чрезмерные — сбивали с толку, вопросы-капканы — запутывали. Своеобразным учебным пособием для изучения вопросов часто выступали поэтические произведения, позволявшие тренировать способность учеников к аллегорическим истолкованиям. Но вместе с тем, вопросно-ответные процедуры, которые у софистов играли, в первую очередь, техническую роль, активизировали и стимулировали гибкость мышления, развивали воображение и изобретательность, то есть все то, что мы обычно понимаем под развитием творческого начала в человеческой личности.

Воспитанию «ищущего мышления» способствовала также состязательность, которая изначально присуща эристике, выступавшей основным методом софистической педагогики, сочетающим искусство говорить и искусство убеждать. Эристика способствовала развитию мышления в процессе «говорения» и одновременного изобретения смыслов в ходе спора-игры, что чрезвычайно активизировало воображение и интуицию. Тем самым, эристика, первое руководство по которой было написано Протагором, оказалась продуктивным способом развития критического мышления, для которого «допустимо стирание грани между правильным и неправильным, а главное — между знанием и незнанием»[7]. Интеллектуальному развитию учеников также способствовало обучение их умению рассуждать на общезначимые для того времени темы, такие как справедливость, добродетель, законы природы и законы, установленные людьми, знание которых было показателем воспитанности и образованности молодых людей.

Теоретическая рефлексия по поводу причин успешности/ неуспешности конкретных речей позволила софистам вычленить и обобщить хорошо зарекомендовавшие формальные приемы и методы, такие как риторические фигуры, «двойные речи» («за» и «против»), «вездесущие пассажи» (речевые клише), а также психологические приемы (лесть в адрес судей), позволяющие достигать поставленных целей. На основе этого опыта они создавали речи — образцы, которым следовало подражать, Эти эффективные «топосы», наработанные для разного вида речей, ученики должны были хорошо усвоить.

Подобная практика порождала интерес к эпистемологическому вопросу о том, каким образом приобретается знание — усвоением ли готовых образцов или же размышлением, в ходе которого прибегают к процедуре рационального обоснования мнений, признающихся изначально равноценными, даже если они представлены в виде взаимоисключающих суждений. И в этом плане значение софистического аргументативного дискурса, явившегося отправной точкой для становления теоретических основ аргументации, как способа убеждения, трудно переоценить. Поэтому деятельность софистов при всех ее издержках, имела сильный позитивный потенциал в ориентации на самостоятельность мышления, отстаивание в споре своей позиции. Двойственную роль софистики подметили многие современные исследователи. Среди них выделяется Й. Хейзинга, назвавший софистику древней игрой ума, которая «от вещей священных то и дело скатывается к чистому развлечению; то она вдруг соприкасается с внешней мудростью, то вновь становится чисто игровым состязанием... Но в то же время не кто иной, как софисты создали среду, в которой приняли очертания эллинские идеи воспитания и культуры»1.

Нигилизм Горгия взяли на вооружение «младшие» софисты, в большинстве своем софисты-политики (Критий)2. Они быстро утратили бескорыстную цель поиска истины, довели до совершенства искусство «фехтования словами» и прославились умением зарабатывать деньги. О степени популярности софистов можно судить по платоновскому диалогу «Протагор». Прибытие знаменитого оратора в Афины вызывает настоящий ажиотаж среди знатных поклонников и богатых молодых людей, которых он, подобно Орфею, чарует своими речами. Софисты вызывают своими речами столь большую любовь, что их товарищи, по выражению Платона, чуть ли не носят их на головах. Такая популярность позволяет им зарабатывать огромные деньги, которыми они, не стесняясь, хвастаются (Гиппий). Доходы того же Протагора превысили богатство знаменитого скульптора Фидия. Такая «торговля мудростью»,

  • 1 Хейзинга Й. Homo ludens. М.: Прогресс — Традиция, 1997. С. 145.
  • 2 McComiskey В. Gorgias and the New Sophistic Rhetoric. Southern Illinois University, 2002. P. 17—18.
  • 104

позволившая, к примеру, Горгию Леонтийскому пожертвовать в Дельфы золотую статую, делала знаменитых ораторов весьма состоятельными людьми. Такое поведение свидетельствовало о том, что «перед взором софиста стоит не мудрость и добродетель, воплощенная в отдельном человеке или городе, он алчет личной власти и денег»[8]. Его главная характерная черта, по мнению Платона, заключается в стремлении обеспечить материально свою собственную личность. Именно оно вызывало наибольшее возмущение свободных граждан, считавших деятельность софистов чем-то постыдным, свойственным лишь ремесленникам.

Парадоксально, но негативное отношение к софистам было во всех слоях афинского общества: как со стороны аристократов, так и со стороны демоса, как со стороны консерваторов, так и со стороны радикалов. Софисты были, в первую очередь, учителями родовой или денежной аристократии: «казалось бы, что аристократы должны приветствовать софистов, как своих спасителей. Утонченная мысль и острое слово могли вывести богача из всех затруднений, вытекающих из демократического строя», однако они относились к софистам как к ремесленникам, ремеслу которых может и полезно учиться, но показаться перед эллинами софистом — стыдно. Одновременно и демократия «с ее широкой публичной жизнью и с ее провозглашением “свободы слова”, демократия, предоставлявшая каждому гражданину право давать советы государству, демократия, где благополучие частное и общественное зависело иной раз от ловкого оборота мысли и речи, демократия, материально и морально всколыхнувшая народные массы, была трудно совместима с новомодной софистикой и риторическим образованием». Демократия породила софистику, а софистика стала подрывать ее основы — принцип равенства (в данном случае в получении образования). Протестующая реакция на деятельность софистов, практиковавших искусство «лукавого слова» наблюдалась и со стороны интеллектуальной элиты. В качестве культурного протеста можно вспомнить комедию Аристофана «Облака», в которой софистам отказывалось даже во владении «тпэхне».

Негативная общественная реакция не смущала самих софистов, более того, они гордились славой блестящих ораторов и считали свою деятельность «естественной» и более соответствующей «природе» человека, чем «искусственные обычаи» или общественные законы, так как она избавляет от безоглядной веры в авторитеты, вселяя веру в собственные способности.

Вместе с тем, деструктивный характер софистики, несомненно, обнаруживал себя как в создании мнимых умозаключений, претендующих на то, чтобы казаться логически правильными, так и в использовании уловок, позволяющих не столько убедить, сколько уговорить и переговорить своего противника. Особое место в этом инструментарии занимают софизмы. Софизмы (от греч. sophisma — измышление, хитрость) — преднамеренные нарушения логических норм и законов, имеющее целью введения в заблуждение и замешательство своего оппонента. Внешне софизмы имеют видимость правильного доказательства. Чаще всего они строятся на незаметной подмене понятий, отождествлении различного или различении тождественного («Эватл», «Рогатый», «Пес»), несоблюдении логических правил вывода, принятие ложных посылок за истинные, а также обыгрывании скачкообразности развития, текучести процессов. Именно за последнее обстоятельство и ценил софизмы Гегель, подчеркивавшей позитивную роль софизмов — выявление проблемной ситуации.

Софизмы необходимо отличать от т. н. «паралогизмов» (от греч. paralogismus — неправильных рассуждений). Данным термином обозначают логические ошибки либо делающиеся из-за невнимательности или по незнанию. По результату софизмы и паралогизмы неотличимы, основное различие в мотивации, установках оратора. И софизмы, и паралогизмы необходимо отличать от парадоксов (от греч. para — против, doxa — мнение) — рассуждений особого типа, которые равносильно обосновывают как истинность какого-либо суждения, так и его ложность. Например, общепризнанный «король» логических парадоксов «Лжец» выглядит следующим образом: «Лжет ли тот, кто утверждает, что он лгун? Если лжет, то это означает, что он говорит истину, а если говорит истину, то он лжет». Существование парадоксов имеет фундаментальные причины, поэтому бесполезно стараться избегать парадоксов, дабы не допускать противоречивость 106

мысли и аргументации. Однако же более продуктивной будет стратегия выявления и формулирования этих противоречий, так как это способствует совершенствованию аргументации через нахождение универсальных непротиворечивых ходов мысли.

Анализ парадоксов обращает внимание древних на словоупотребление, на язык. В сфере внимания софистов оказались: лексические проблемы, например, исследования Проди-ка по синонимике, фонетические (Гиппий), грамматические (Протагор). По сути дела они заложили основы лексикографии как научной дисциплины. Изучение и описание языка давало софистам возможность с большей эффективностью применять те или иные языковые средства, меняя с помощью одной лишь речи порядок вещей. И наоборот: «наблюдение над используемыми — порой неосознанно — языковыми средствами могло много рассказать об устройстве языка. Практические задачи требовали теоретических исследований»[9]. Формальная логика «начинается теоретически именно здесь, как руководство для оратора, как “изобретение” средств ораторского убеждения».

Таким образом, в V—IV вв. до н. э. публичное красноречие породило в Афинах особую прикладную науку — риторику, учителями которой и были софисты. Их деятельность по обучению всем видам красноречия — политическому, судебному и эпидейктическому или показательному, существовавших в то время, знаменовало небывалый расцвет искусства слова. Это был такой мощный подъем, ознаменовавшийся всплеском культурных достижений, который бывает только тогда, когда намечается закат той или иной цивилизации.

Начало интеллектуального подъема было связано с софистами, точнее, с софистическим методом, который отталкиваясь от критики устоявшихся социальных идеалов, предстал как альтернативное восприятие логоса, как зарождение умения мыслить противоположностями, когда на первый план выходит сомнение в достоверности разумно-отвлеченного исследования. Возможно это одна из причин того, что Аристотель в своей «Метафизике» не включил софистов в историю философии, хотя без софистов, скорее всего, не было бы и Сократа.

  • [1] Аристотель. О софистических опровержениях // Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978. С. 555. 2 Краснопольская А. П. Софисты и педагогика // Противоречия и дискурс. М.: ИФ РАН, 2005. С. 157.
  • [2] Марру А.-И. История воспитания в античности (Греция). М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 1998.
  • [3] Джохадзе Д. В. Философия античного диалога. М.: Диалог — МГУ, 1997. С. 224. 2 Gagarin М. Antiphon the Athenia: Oratory, Law, and Justice in the age of Sophists Austin, 2002.
  • [4] Шичалин Ю. А. История античного платонизма. М.: «Греко-латинский кабинет» Ю. А. Шичалина, 2000. С. 142. 2 Исократ. Панегирик // Ораторы Греции. М.: «Художественная литература», 1983. С. 39—64. 3 Бурдье П. Указ. соч. С. 62. 4 Платон. Горгий // Диалоги. Книга 1. М.: Эксмо, 2008. С. 265.
  • [5] Диоген Лаэртский. Указ. соч. С. 124.
  • [6] Краснополъская А. П. Указ. соч. С. 164. 2 Пелипенко А. А. Человек и культура как субъекты диалога // Цивилизации, 2006. № 7. С. 75. 3 Йегер В. Указ. соч.
  • [7] Краснопольская А. П. Указ. соч. С. 169.
  • [8] Кассен Б. Указ. соч. С. 17. 2 Чернышов Б. С. Софисты. М.: КомКнига, 2007. С. 44. 3 Чернышов Б. С. Указ. соч. С. 42.
  • [9] Колесникова Э. Введение в теорию риторики. М.: Языки славянской культуры, 2014. С. 18. 2 Гофман В. А. Слово оратора: Риторика и политика. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2014. С. 29. 3 Connors R. J. Greek Rhetoric and the Transition from Orality // Philosophy and Rhetoric. Vol. 19. 1986. № 1. P. 41.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>