Писатель-беллетрист

Жанровые поиски. Отголоски ссыльных скитаний

Первым произведением Короленко, опубликованным после переезда в Нижний Новгород, был рассказ "Сон Макара" (1885), о котором сразу же заговорили как о заметном явлении в современной русской литературе. Автор использовал свои впечатления о пребывании в якутском селении Амга. Герой рассказа имел реальный прототип, крестьянина Захара Цыкунова, в избе которого жил писатель. Однако созданный Короленко образ, при всей своей достоверности, нес в себе необычайно острую обличительную силу, впоследствии так свойственную всей беллетристике автора. Опустившийся, "одичалый" человек Макар, на которого, как известно по пословице, "валятся все шишки", оказывается жертвой безжалостного, несправедливого по отношению к простому человеку устройства жизни. "Работал он страшно, жил бедно, терпел голод и холод"; дурная, грубая пища, грязь, рабский труд, пьянство, ранняя гибель становятся уделом этих людей. В самый последний момент, когда Макар замерзает, заблудившись в тайге, стремление к справедливости вдруг прорывается в нем, и его слова о прожитой горькой жизни приходятся по душе старому Тойону (Богу), с которым он беседует в предсмертном сне. Участь его решена неожиданно вмешательством высшей силы. "Ты не на земле... здесь и для тебя найдется правда", – говорит ему старый Тойон, и деревянная чаша судьбы героя все выше и выше поднимается над чашей его вынужденных грехов.

За "Сном Макара" последовала серия рассказов, которые можно было бы назвать словами автора – "Очерки сибирского туриста" (1882). Эго художественные картины, в основу которых были положены наблюдения, вынесенные из ссыльных скитаний Короленко. В построении сюжета, в характерах героев рассказов давали себя знать причудливые контаминации реальности и творческого вымысла. С жанровой точки зрения такие произведения сложно определить: "очерки" становятся "рассказами", т.е. слитным жанровым образованием, где факты действительности трансформируются, обретают иную эстетическую "плоть" – художественного вымысла.

Ряд таких произведений посвящен характерным лицам Сибири – бродягам, отщепенцам, "потерянным" людям. Это погибшие, сломленные натуры, едва ли не единственным достоинством которых становится непреодолимая тяга к свободе. Автор не идеализирует своих героев: духовные поиски чаще всего заводят их в тупик, а вера в себя способна привести к бессмысленному убийству, свободолюбие – к невольной жестокости. Неслучайно в портретах героев Короленко выделяет часто повторяющиеся черты: "страдальческую складку" губ, "затаенную" думу, глухую тоску в глазах ("Убивец"); сдержанность, сквозь которую прорывается обреченность, надломленность, когда из "добродетели может выработаться целая система пороков", и сын бродяги сам становится бродягой ("Федор Бесприютный"). Порой писатель фиксирует особенную, развалистую походку, присущую исключительно бродяге: "Так идет человек, у которого нет ближайшей цели... Он просто – идет. Дни, недели, месяцы". Необычная походка выработана самой жизнью; герой может заснуть на ходу, но никогда не собьется с проторенной когда-то тропы. Это "скорбная дорога", как замечает автор, – свобода, по без свободы выбора. Даже когда громадными усилиями достигнуто относительное благополучие, все может быть в одно мгновение принесено в жертву "бродяжьей" судьбе. Герои рассказов Короленко – люди особой породы, чувствующие свою обреченность, которая откладывается даже в пословицах, рожденных здесь: "Острог – мне батюшка, а тайга – моя матушка. Тут и род, тут и племя".

Характерно, что в историях о бродягах повторяются не только отдельные подробности, но даже герои, варьируясь, переходят из рассказа в рассказ. Буран в "Соколинде" напоминает Федора Панова ("Федор Бесприютный"), а молодой, энергичный поселенец по прозвищу Соколинец – Степана из "Марусиной заимки". Жизнь выработала свою безжалостную "формулу" в отношении этих людей – часто незаурядной, но погибшей силы. "Что тут поделаешь, терпи...", – говорит старый, умирающий бродяга Хомяк, когда-то без вины отведавший плетей и чудом выживший. Однако не только обреченность, покорность судьбе, как отмечает автор, свойственны этим людям. Иногда вдруг внезапно прорываются всплески негодования, бешенства, злобы на мир, который ставит на свою "линию" бродягу в отличие от людей, ничем не заслуживших покоя и благоденствия. Впрочем подобные взрывы протеста так же неожиданно гаснут, как и появляются ("Федор Бесприютный").

Своеобразие рассказов о бродягах заключается в том, что в них нет антитезы гибнущей, часто очень яркой народной силе. Только в рассказе "Марусина заимка", имеющем подзаголовок "Очерки из жизни в далекой стороне" (т.е. все в тех же глухих углах Восточной Сибири), Короленко разрабатывает поэтику контраста, сталкивая бродяжью волю (Степан) и силу земли. Последнюю олицетворяет Тимофей – новое лицо, новый тип, который прежде не появлялся на страницах Короленко. Степан – вечный бродяга, не помнящий родства, скрывающий свое имя и потому обреченный на каторгу и ссылку, Тимофей – такая же невольная жертва обстоятельств, но уже крестьянского толка: он безвинно попал на каторгу "за мир", т.е., по решению крестьянской общины, взяв на себя чужую вину. Но кто из них прав – удалец ли Степан с его тоской по воле или пахарь-крестьянин, судорожно вцепившийся в соху, и, несмотря на свое кажущееся простодушие, "хитрый", по определению Степана, и скаредный, как рачительный хозяин, – автор не дает ответа. То, что Маруся, когда-то каторжанка и бродяжка, "стремящаяся восстановить в себе крестьянку", останавливает выбор на Тимофее, который и на каторге сохранил в себе крестьянина, может оказаться случайным стечением обстоятельств, ведь Степан уходит на прииски, иными словами, снова избирает для себя бродяжью долю.

Резким противопоставлением героям рассказов о бродягах становится другой мир, от которого они не просто зависят, но который и сделал их теми, какими они появляются перед нами. Это мир власти, жестокой системы подавления, разрушения, безжалостного уничтожения личности. Здесь ирония, сатира или острая насмешка никогда не изменяют автору, когда он рисует какой-то вымороченный чиновный люд, упивающийся своей безнаказанностью и своим произволом. Благодушный жандармский полковник, тупица и пошляк, с короткими мыслями, "теснившимися под его форменной фуражкой", унижает без видимой причины старого бродягу ("Федор Бесприютный"); исправник – такой же разбойник, как и его скрытые сообщники – прямые разбойники с большой дороги ("Убивец"); жандармы, готовые убить человека, чтобы прибрать к рукам доход удачливого спиртоноса ("Черкес"); смотритель тюрьмы, который отличается особенной жестокостью и, торжествуя, отправляет невинного человека в каменный мешок-одиночку, где тот не должен находиться ("Искушение"); парадоксалист-протестант, раскольник, не ведающий страха, недоступный ни угрозе, ни лести, ни ласке, "подвижник чистого отрицания" всего существующего порядка жизни, свозится в сумасшедший дом, где приемами "лечения", выработанными "сибирской психиатрией", его быстро отправят на тот свет либо сделают вполне сумасшедшим ("Яшка").

В описываемой писателем среде царит круговая порука. Порядочный человек среди них – своего рода курьез, исключение, нелепость. Он обречен и рано или поздно будет безжалостно раздавлен своими же собратьями по служебному "цеху", как это случилось с романтически настроенным следователем Проскуриным ("Убивец"), Чиновничья рать не прощает таких отклонений от принятой "нормы", как попытки добиться успеха в правом деле "на легальном пути". Государство бюрократов, как утверждает Короленко, защищает бюрократов, а вовсе не печется о "государственных интересах". В рассказе "Ат-Даван" (1892) появляется символический образ Арабина, губернаторского курьера с его кулачной расправой и необузданным, диким произволом. Однако, рассказчик замечает, что, свирепствуя и бушуя на ямщицких станциях, Арабин никогда не теряет головы, потому что всегда забывает... "платить курьерские прогоны". По его милости в сибирской глухомани укоренилась вера в то, что "всякая власть сильнее всякого закона", и даже когда дело дошло до преступления (в пароксизме ярости Арабин убивает смотрителя выстрелом из пистолета), правосудие оказалось ненужным: курьер, совершавший чудеса скорости и дикого произвола, уже давно был... сумасшедшим!

Еще один круг людей, о которых автор из-за условий цензуры не мог говорить подробно, представлен персонажами, связанными с революционной средой. Образ политической ссыльной, погибающей от чахотки, но не сломленной испытаниями, создан в одном из первых рассказов Короленко "Чудная" (1880). Простой солдат, жандарм поражен такой силой воли, такой силой души, какие заключены в умирающей молодой женщине. Поляк Игнатович (рассказ "Мороз", 1901) погибает, отправившись спасать замерзающего путника, казня в себе "подлую человеческую природу", чувство страха и самосохранения, от которых "совесть может замерзнуть" (герой замерзает в пути, сбившись с дороги). Долго держится в Сибири легенда о погибшем декабристе ("Последний луч", 1900), вплетая в себя историю о женах декабристов, когда-то рассказанную Некрасовым.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >