Полная версия

Главная arrow Документоведение arrow Архивоведение

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Признаки документа как документального исторического источника

В литературе нет единого понимания не только документа, но и документального источника, как и исторического источника вообще. Сам термин «источник», как нечто не совпадающее с историческим исследованием, в России начал употребляться еще в XVIII в.[1] Кажется, только во второй половине XIX в. появляются первые подобные определения термина: у М. Н. Петрова — «свидетельства и памятники прошедшего, как письменные, так и вещественные», у В. О. Ключевского — «письменные или вещественные памятники, в которых отразилась угасшая жизнь отдельных лиц и целых обществ», у Н. П. Загоскина — «все то, что способно послужить нам средством к познанию минувшей жизни народа... тем самым приобретает значение источников к познанию истории этого народа». Согласно С. Ф. Платонову, «в обширном смысле понятие исторического источника заключает в своем содержании всякий остаток старины, будет ли это сооружение, предмет искусства, вещь житейского обихода, печатная книга, рукопись, наконец, устное предание». Определение исторического источника как «остатка старины» было характерно для многих отечественных исследователей начала XX в.

Новые и важные оттенки в толкование исторического источника были отмечены А. С. Лаппо-Данилевским. Во-первых, он понимал под ним «всякий реальный объект, который изучается не ради его самого, а для того, чтобы через ближайшее его посредство получить знание о другом объекте». Во-вторых, ученый видит в источнике исключительно произведение психической деятельности человека, т. е., употребляя современную терминологию, «интеллектуальный продукт». В-третьих, таким источником Лаппо-Данилевский считает лишь такой продукт человеческой психики, который «пригоден» для изучения только фактов прошлого исключительно «с историческим значением»[2].

Историк религиозных движений Л. П. Карсавин свое определение исторического источника поставил в зависимость от собственной теории «вживания» историка в прошлое. Для него источник — также остаток прошлого, не связанный с другими аналогичными источниками и оторванный от прошлого.

В дальнейшем понятие «исторический источник» стали связывать со всем, что может способствовать изучению прошлого, выделяя источники материальной и духовной культуры. Для темы данного учебника, однако, важно указать на точку зрения О. А. Добиаш-Рождественской, которая в источниках видела «следы прошлого» в виде «прямых» их остатков и остатки «символические» — письменные, в которых «за видимым знаком — начертанием — стоит символически высказавшееся духовное существо автора — писателя, который сам воспринял след проходящей мимо него истории».

В конечном счете в советской историографии утвердился ряд положений, связанных с пониманием исторического источника. Во-первых, он стал четко отделяться от исторического исследования. Во-вторых, его широкое толкование распространялось на дошедшие «остатки», «памятники», «продукты», «материалы» как исключительно результаты человеческой деятельности. В-третьих, во всех определениях и комментариях к ним понятие «документальный источник» отсутствовало, в лучшем случае оно подразумевалось частично в термине «письменные источники». В-четвертых, несмотря на наличие в ряде дефиниций мысли о том, что источник является отражением общественной жизни, его толкования всегда статичны и, можно сказать, носят исключительно потребительский характер. В-пятых, преодолевая агностицизм в толковании понятия «источник», дефиниции старательно обходили все ситуации, когда такой агностицизм носил наведенный, т. е. создававшийся специальными усилиями, характер, приводя к непубличности реально существовавших источников.

Важное место в дальнейшем развитии понятия «исторический источник» сыграла книга Л. Н. Пушкарева. Его определение этого понятия звучало следующим образом: «все, непосредственно отражающее исторический процесс и дающее возможность изучать прошлое человеческого общества, т. е. все созданное ранее человеческим обществом и дошедшее до наших дней в виде предметов материальной культуры, памятников письменности, идеологии, нравов, обычаев, языка»[3]. Если отвлечься от мелких спорных неточностей этого определения (например, нравы и обычаи есть часть идеологии, а сама идеология не существует как самостоятельный вид источников, отражаясь и в предметах материальной культуры, и в памятниках письменности), его определение оказалось вполне жизнестойким.

Это определение, например, с сочувствием цитирует автор одного из последних источниковедческих исследований И. Н. Данилевский. Однако в дальнейших рассуждениях ученого обнаруживается совершенно иная позиция. Так, согласно Данилевскому, «историческими источниками на практике будут лишь те тексты, которые наиболее непосредственно передают интересующую историка ретроспективную информацию». В другом месте эта мысль сформулирована еще более определенно: «Историческим источником для изучения конкретного события прошлого может быть только текст, который, во-первых, несет информацию, восходящую к впечатлениям участников и (или) свидетелей этого события, и, во-вторых, наиболее непосредственно передает эту информацию по данному информационному каналу». Из этих и других рассуждений Данилевского можно понять, что историческим источником для него является, во-первых, только текст, используемый в конкретном историческом исследовании, во-вторых, это преимущественно средневековый текст, и в-третьих, только текст, употребляя нашу терминологию, документальных источников личного происхождения. Но даже принимая такое ограничительное понимание исторического источника, вряд ли можно согласиться с тем, что пригодным для исторического построения можно считать лишь тексты «наиболее непосредственно» передающие информацию о случившемся в прошлом. С этим утверждением можно согласиться только в том случае, когда речь идет о текстах источников, существующих в разновременных списках. Тогда, действительно, наиболее ранний текст можно признать более аутентичным зафиксированному в нем событию. К тому же формула «наиболее непосредственно» несет в себе немалый налет неопределенности. В самом деле, карта прошедших боевых действий, кажется как раз именно таким «наиболее непосредственным текстом» источника для изучения этих боевых действий. Однако помимо такой карты есть еще боевые приказы, донесения, наконец, воспоминания участников. Выбор из них «наиболее непосредственных текстов» является труднейшей исследовательской задачей. Однако она не имеет никакого отношения к пониманию исторического источника, ибо все названные выше виды текстов являются полноправными историческими источниками, хотя и разными по степени аутентичности своей информации к боевому событию.

Новое и Новейшее время дает нам многочисленные примеры того, что при реконструкции того или иного события тексты источников, «наиболее непосредственно» повествующих о событии, оказываются менее аутентичными, чем другие тексты. Например, варианты официальных документов, не прошедшие редакторской правки, часто бывают более точными по фиксации происходящего, чем один из них, приглаженный в качестве официального варианта, и наоборот. Казалось бы, визуальные документы в форме видеофиксации, например, конкурсов-торгов на поставку товаров и предоставление услуг, да еще подтвержденные целым веером других документов, включая источники с письменными текстами, например, протоколы, отчеты и т. д., говорят о том, что это наиболее достоверный исторический источник. Однако судебные дела, связанные с коррупционным характером некоторых из таких конкурсов-торгов далеко не редкость в современной жизни, показывая их постановочный характер. Приведем другой пример. После аудио- и визуальных источников может показаться, что стенограммы заседаний, совещаний формально «наиболее непосредственно» фиксируют происходящее, т. е. и наиболее достоверны. Однако это далеко не всегда так. Даже при отсутствии редакторской правки вряд ли можно признать аутентичность их свидетельств в стенограммах, например, партийных собраний 1937 г., часто открывавших затвор репрессий. Наконец, каким «непосредственным участником» события может быть, например, следователь, расследующий уголовное или политическое дело, или чиновник, готовящий сводный отчет или информационную справку на основании неких исходных документов, которые до нас не дошли.

Иначе говоря, даже когда речь идет не об источнике «вообще», а только об источнике для конкретного исторического исследования, невозможно в целом утверждать, что им является только текст, «наиболее непосредственно» фиксирующий происходящее. Источником для изучения этого происходящего является даже сфальсифицированный сознательно текст, поскольку в нем скрывается особый «интерес» в фальсификации событий прошлого.

Для того чтобы фаза бытования документа в качестве документального источника в жизненных циклах документа наступила реально, необходимо несколько условий, обеспечивающих главное — превращение документа в публичный документ.

На наш взгляд, можно говорить о первичном, вторичном и ограниченно первично-вторичном признаках документа как документального исторического источника — объекта уже документального источниковедения. И эти признаки или условия можно объяснить с позиций архивоведения.

Первичным признаком документа как документального исторического источника, согласно нашему пониманию, является его обнародованность: в средствах массовой информации, включая в настоящее время Интернет, в книге, документальной публикации, в том числе в сопровождении его вариантов. В самом деле, например, специалистам в области истории феодализма такое наблюдение было давно и хорошо знакомо, считалось само собой разумеющимся, хотя теоретически, насколько известно, это нигде и не постулировалось. Однако практика их работы была связана именно с признанием безусловности этого положения. Оно исходит не только из вполне понятного признания того, что никогда никакая публикация, даже факсимильная, не сможет заменить подлинника. Достаточно в этой связи привести хотя бы пример с бесконечно продолжающимся еще с XVIII в. источниковедческим анализом духовных и договорных грамот великих и удельных князей, основанном в том числе на обязательном изучении подлинников и приносящим каждый раз самые неожиданные новые результаты. Речь идет и о более фундаментальных выводах, неизбежно следующих из данной теоретической посылки и связанных с решением эвристических, познавательных задач.

При этом принципиально важное значение имеет удостоверение аутентичности такого обнародования документа его оригиналу. Прошлый и современный опыт обнародования документов показывает, что, с одной стороны, высокой степенью аутентичности обладают документы, обнародованные в официальных изданиях, а с другой стороны, даже в таких изданиях по самым разным соображениям из текстов обнародуемых документов исключаются части, связанные с непубличной формой их бытования. Так, например, принятое 10 марта 1930 г. постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении» рассылалось только секретарям партийных комитетов. Однако напряжение в советской деревне к этому времени оказалось столь велико, что оно, отредактированное Сталиным, было опубликовано в газете «Правда» 15 марта без ряда важных положений. Иначе говоря, перед исследователями оказался частично сфальсифицированный документальный источник, восходивший к подлинному документу[4].

Тем не менее, несмотря на последнее обстоятельство, любой обнародованный документ дает возможность рассматривать его не только в качестве оперативного регулятора того или иного события, факта, явления, процесса или их частностей, но и как один из источников их познания, т. е. как документальный исторический источник. В этом случае документ становится историческим источником с момента своего обнародования.

Определенные виды документальных источников дореволюционного времени и советской эпохи публиковались сразу или чуть позже их создания в качестве официальных документов. В первую очередь это касалось постановлений, решений, распоряжений партийных, советских, государственных органов, отчетных и статистических документов. Такие публикации требуют обязательной проверки. Прежде всего эта проверка связана с полнотой текстов опубликованных документов. В публикациях не только не обнародовались их секретные части, но и указания на их существование. Далее: в них могут присутствовать искаженные документальные свидетельства, как правило, призванные пригладить негативные события, явления и процессы, а то и придать им вовсе позитивный характер. Иначе говоря, официальные документальные публикации документов бывают не полными и не достоверными, требуя обращения к их архивным оригиналам. Однако сами такие документальные публикации в результате этого становятся самостоятельными документальными источниками о времени их издания, демонстрируя отношение власти к зафиксированным в них событиям, явлениям и процессам.

Вторичным признаком документа как документального исторического источника является помещение аутентичных сведений о его существовании в публичном НСА архива, начиная от путеводителя по архиву и кончая либо описью фонда (коллекции), либо внутренней описью дела. Вторичный признак документа как исторического источника менее определенен, но он все же обеспечивает на уровне публичной справочной информации сообщение о существовании документа, его персонификацию как документального исторического источника, создает возможности его адресного поиска и сигнализирует о его общей и равной для всех доступности. В этом случае все зависит уже не от архивной среды бытования документа, а от умения пользователя найти нужный ему документ и использовать его в соответствии со своими интересами.

Ограниченно первично-вторичным признаком документа как документального исторического источника является ситуация, когда документ не бывает обще и равно доступным для всех, но тем не менее в той или иной форме становится известным и используется исследователем. В теории архивоведения, законодательной практике западноевропейских стран, в практике работы различныхклассов, типов и видов архивов эта ситуация получила название «доверительного доступа» к архивным документам. И в прошлом, и сегодня «доверительный доступ» является реальностью. И хотя он способствует приращению нового исторического знания, его существование — легальное и нелегальное — представляется одним из опаснейших в понимании документа как документального исторического источника. Он создает иллюзию публичности документа, проверить подлинность, достоверность, точность интерпретаций которого в трудах «доверенных лиц» на самом деле у всех остальных не имеется возможностей. Поэтому преодоление ограниченно первично-вторичного признака документа как документального исторического источника, трансформация его в обще и равно доступный документ, является непременным условием признания документа в качестве полноценного документального исторического источника. В этом случае публичность документа как документального исторического источника предполагает его перевод из непубличной (секретной) формы бытования в публичную. Нам приходилось не раз говорить о том, что непубличная форма бытования документа в определенных типах государства приводит к сокрытию огромного пласта информации о процессах, переживаемых государством, обществом, человеком в прошлом[5].

Наличие документов с закрытой формой их бытования означает сокрытие «другой жизни» имеющихся в них документальных свидетельств о прошлом. Причем эта «другая жизнь», как правило, оказывается более приближенной к действительности. Доверительный доступ к этой «другой жизни» означает согласие с ее интерпретацией, а не публичный разговор об ее изучении. Именно с учетом этих обстоятельств, соглашаясь в принципе с делением исторических источников на «актуальные», т. е. доступные, введенные в научный оборот и «потенциальные», согласно определению И. Д. Ковальченко, «информация которых еще не использована», мы не можем такое деление механически распространить на документ как один из видов исторических источников, ибо в таком случае будет стерта важнейшая черта одной из форм его бытования.

Рассекречивание архивного документа является одним из признаков превращения его в публичный, обще и равнодоступный документ — документальный исторический источник.

Выше мы могли убедиться в том, что практически любой архив в любой стране имеет закрытый массив документов, содержащих государственную, коммерческую тайну, тайну личной и семейной жизни. Наличие такого массива — объективная реальность, общественно значимое явление, хотя, конечно, в его формирование часто вмешиваются субъективные моменты. Засекречивание документов — отражение того, что они сохраняют то первоначальное целевое назначение, ради которого создавались, сохраняют содержание той целевой функции, ради исполнения которой они предназначались. Условный временной срок, только после истечения которого становится возможным доступ к ним исследователей, является своеобразным знаком, сигнализирующим об утрате документом своего первичного назначения и его переходе в новое качество — документа, предназначенного уже для решения иных задач и достижения иных целей. Собственно говоря, суть рассекречивания можно определить как трансформацию документа из разряда регулятора общественно значимых функций юридических лиц и замыслов физических лиц в разряд обеспечения не менее значимых общественных функций, связанных прежде всего с объективно присущей обществу необходимостью познания самого себя в исторической ретроспективе.

В теоретическом отношении идея публичности архивного документа как признака его трансформации в документальный исторический источник является вообще одной из ключевых для архивоведения и принципиально важной для документального источниковедения. В архивоведении она предопределяет решение задач, например, создания и совершенствования научно-справочного аппарата как обязательного признака и элемента публичности архивных документов, последовательность и содержание целых технологических архивных операций, касающихся, например, учета, микрофильмирования и т. д. Для документального источниковедения эта фундаментальная теоретическая посылка означает гарантии свободного и равного доступа к документальным историческим источникам, хранящимся в архивах, возможности проверки и перепроверки выводов конкретных источниковедческих исследований и т. д.

Приведенные выше размышления имеют не только теоретическое значение в плане уяснения процесса трансформации архивных документов в документальные исторические источники и его воздействия на архивные технологии и формирование достоверной Источниковой базы. Недоучет, а то и вовсе игнорирование этой общей для архивоведения и источниковедения категории способны нанести серьезный ущерб прикладному ар-хивоведческому и источниковедческому знанию. Здравый смысл, например, готов принять как данность существование оперативно-текущих архивов, т. е. архивов, доступных юридическим лицам для выполнения служебных задач. Понятно существование ограниченно-публичных архивов, т. е. архивов, доступных определенному кругу юридических и физических лиц. Однако доверительный тип архивов, т. е. архивов, доступных доверительному кругу лиц, вступает в противоречие с элементарными этическими нормами, открывает потенциальные возможности для искажений, а то и просто фальсификаций документальной Источниковой базы.

Мы рассмотрели процесс трансформации архивного документа в исторический источник и установили, что определяющим рубежом или критерием такой трансформации является приобретение архивным документом свойств известности и доступности. Сфера публичности архивных документов является, таким образом, общей для архивоведения и источниковедения. Это своеобразный общий «стыковочный узел», в котором объект одной научной дисциплины становится объектом другой научной дисциплины, однако становится не автоматически, а только после проведения с ним целого комплекса соответствующих операций, обеспечивающих строгую фиксацию архивного документа — исторического источника в комплексе других архивных документов и исторических источников, гарантирующих его неизменчивость и доступность. Только после таких операций становится возможным обеспечение нескольких обязательных условий научного поиска — его свобода, проверка выводов исторического исследования, корректное сравнение документальных источников и т. д.

С учетом этого обстоятельства мы и должны подходить к определению понятия «документальный исторический источник», которое имеет первостепенное значение для познания прошлого. Подводя итоги сказанному выше, ему можно дать следующее определение.

Документальный исторический источник — это любой публичный, изначально с момента своего бытования являющийся общедоступным или ставший общедоступным, документ, сохраняющий свою аутентичность.

Иначе говоря, любой документ, обнародованный сразу после его создания, — это документальный исторический источник.

Наши рассуждения о трансформации документа в документальный источник графически можно показать следующим образом.

  • [1] Илизаров С. С. О формировании термина «исторический источник» в русской научной литературе XVIII в. // Источниковедение отечественной истории. М., 1986. С. 199 — 210. 2 Подробнее см.: Пушкарев Л. Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М., 1975. С. 29—40.
  • [2] Пушкарев Л. Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. С. 40—41. 2 Там же. С. 45.
  • [3] Пушкарев Л. Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. С. 62—63. 2 Данилевский И. Н. Историческая текстология. С. 81.
  • [4] Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Т. 2: Ноябрь 1929 — декабрь 1930. М., 2000. С. 21.
  • [5] См., напр.: Козлов В. П. О свободе и несвободе документальной исторической памяти // Роль архивов в информационном обеспечении исторической науки. М., 2017. С. 41—54. 2 Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. С. 115. 3 Иногда применительно к ряду видов документов, в первую очередь фотокинодокументам, рассмотренные выше признаки их как исторического источника получают странную и ничем не оправданную интерпретацию. Например, А. Н. Назаров, насколько можно его понять в интересной статье о соотношении вербальной
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>