Репрезентативность документальной исторической памяти

Репрезентативность документальной исторической памяти можно рассматривать по двум параметрам.

Первый из них связан с репрезентативностью документальной исторической памяти применительно к конкретной проблематике исторических исследований. Такую репрезентативность можно установить относительно просто. В нашем случае репрезентативность документальной исторической памяти определяется тем, что, во-первых, каждый ее новый обнаруженный фрагмент не добавляет, а лишь подтверждает наблюдения, полученные ранее на основе уже известных фрагментов, и, во-вторых, в процессе такого исследования обнаруживаются невосполнимые фрагменты документальной памяти, которые в лучшем случае можно лишь попытаться реконструировать. Такую репрезентативность документальной исторической памяти мы можем назвать определяемой, доказательной.

Однако архивоведение имеет дело не только с документальной исторической памятью, относящейся к изучению конкретной проблематики прошлого. Оно призвано осмыслить репрезентативность всей сохраненной и сохраняемой документальной исторической памяти по отношению к ее существовавшей документальной памяти. Тут требуются совсем иные методы и подходы, чтобы определить ее второй параметр.

В теме 4 мы рассмотрим факторы, оказавшие негативное воздействие на разбалансировку такой репрезентативности. Учет этих факторов, влиявших на сбережение документальной исторической памяти, например, советской истории, позволяет внести уточняющие коррективы в расчетах ее репрезентативности. Все они так или иначе дают возможность представить целеполагания формирования документальной исторической памяти и моменты, определяющие объективность и субъективность такого формирования, а значит, и некоторые смыслы ее репрезентативности.

Определение «репрезентативность сохранившейся документальной исторической памяти» мы покажем на примере документального наследия советской истории. Оно в современных условиях возможно: а) по количеству названий фондообразователей и фондов архивов; б) по количеству дел в фондах; в) по характеру и степени повторяемости информации в разных фондах. Такое определение может быть основано на методе трехуровневой зональной ретроспективной прогностики, который предполагает исчисление прогностической массы документирования в соответствии с уровнями ее функционирования. В этой связи выделяются центральный (высший) уровень формирования документальной массы (Уц) и административно-территориальные уровни: региональный (Ур) — республиканский, краевой, губернский (областной), местный (Ум) — уездный (районный), волостной (советский). Этот метод позволяет приблизительно установить объем создававшейся документальной массы каждого вида учреждений за все время их деятельности. Для федерального уровня такой объем устанавливается по формуле:

Уц = v х t,

где Уц — общий объем документирования данного вида учреждений в условных делах, v — объем среднегодового документирования, t — время деятельности учреждения (в годах).

При этом годовой объем министерств и наркоматов советского периода деятельности легко определяется по номенклатурам дел.

Та же формула и тот же подход применяется и при определении прогностической массы документирования управленческих учреждений регионального уровня (Vp).

Эта же формула применима к определению документальной массы учреждений местного — волостного, уездного, районного и сельского (поселкового) — уровней. Только для исчисления документальной массы в целом по региону в нее вводится соответствующий коэффициент, равный числу соответствующих административно-территориальных единиц в регионе. Тогда формула приобретает следующий вид:

Vm = nv х t,

где п — изменяющийся коэффициент, равный числу учреждений определенного профиля деятельности местного уровня.

В этой системе зональной трехуровневой ретроспективной прогностики официального документирования особое место занимает документальная масса хозяйствующих субъектов (Vx): заводов, фабрик, кустарных производств, кооперативов, колхозов, совхозов, коммун, шахт, школ, вузов, больниц и т. д. Это наиболее динамично изменяющаяся и наибольшая по численности часть создателей документальной массы с не всегда упорядоченной системой организации ее сбережения. Тем не менее к ним применима формула:

Vx = пух х t.

Сопоставление прогностически установленных документальных масс центрального (высшего), регионального, местного уровней управления и хозяйствующих субъектов с реальным числом сохранившихся их фондов и объемов дел в них и может дать представление о степени репрезентативности этих фондов и дел.

О том, насколько сохраненная и сохраняемая документальная историческая память открывает возможности репрезентативной реконструкции прошлого, попытаемся показать на нескольких примерах с привлечением данных Центрального фондового каталога Росархива (ЦФК), в своей значительной части размещенного в Интернете. Он создавался на протяжении десятилетий еще в годы советской власти, а с конца 1990-х гг. ведется в электронном формате. Ныне это мощнейший программный комплекс с базой данных на фонды муниципальных и государственных архивов с указанием их названий, переименований учреждений-фондообразователей, крайних дат, характеристикой состава и содержания документов и еще десятками других показателей. Компьютерная программа позволяет вести тематический поиск по базе данных. Ничего подобного в мире нет — российские архивисты сегодня реализуют идею, которая была высказана еще в XVIII в. В. Н. Татищевым, пытливым историком и замечательным администратором. ЦФК — прекрасный поисковый инструмент, легко ориентирующий пользователя в самом начале его исследовательской работы в поиске нужной ему информации на уровне архивного фонда по архивам всей страны.

Сегодня в свободном доступе в Интернете ЦФК предлагает данные о 346 865 архивных фондах российских архивов. В их числе 261 967 фондов региональных архивов — муниципальных, государственных республиканских, краевых и областных. Это пока данные по 26 регионам России. Мы наугад провели тематический поиск нескольких видов архивных фондов советского времени и обнаружили, что среди них первое место занимают фонды сельских советов — 12 994 названия. Далее следуют фонды МТС (2778), школ (2572), больниц (716), поселковых советов (485), колхозов (358), волостных исполкомов (64), уездных исполкомов (58), губернских и областных исполкомов (17), жилищно-коммунальных контор (14) и т. д.

Эти данные, пусть и выборочные, рисуют нам очень противоречивую картину. Мы видим, что в региональных архивах накоплен мощный пласт документов официального происхождения, без которого историку обойтись невозможно. Вместе с тем бросается в глаза неравномерность распределения по регионам архивных фондов одинаковых видов и в обязательном порядке существовавших фон-дообразователей. Понятно, что в первую очередь это было связано с различиями в административно-территориальных делениях, экономических профилях регионов и т. д. Но были и иные причины. Во-первых, количество фондов одного вида учреждений, ныне сохранившихся, всегда меньше количества фондов, реально существовавших, что можно объяснить только их частичной утратой по разным причинам. Во-вторых, число дел в таких сохранившихся однопрофильных фондах существенно отличается друг от друга по регионам. Такая ситуация может быть объяснена не только масштабами деятельности однотипных фондообразователей и разными временными периодами их существования, но и опять же случившимися утратами. В-третьих, обнаруженные расхождения между реально существовавшим и сохранившимся числом однопрофильных фондов и между максимальным и минимальным числом дел в них в течение XX в. постепенно сглаживаются, что обнаруживает уже воздействие регулирующей роли архивной службы страны. Иначе говоря, репрезентативность документальной исторической памяти увеличивается по мере ее формирования ближе к нашему времени. Были и иные причины, о которых мы поговорим далее.

Центральный фондовый каталог дает нам впечатляющую цифру архивных фондов колхозов. Из него же мы узнаем, что в документальном историческом наследии нашей страны полноценные архивные фонды колхозов можно пересчитать по пальцам. Прекрасно сохранилась, например, землеустроительная документация. Вплоть до курицы, валенок, сох и молотков мы знаем об ущербе, нанесенном гражданам нашей страны, колхозам, государственным предприятиям на оккупированной германскими войсками территории СССР. Но протоколы общих собраний колхозов, судя по ЦФК, — достаточно редкий документальный источник в наших архивах, и это несмотря на то, что «Памятка председателю колхоза», ежегодно издававшаяся и поправлявшаяся с 1929 по 1961 г.[1], постоянно содержала требование документирования жизнедеятельности колхоза, в том числе ведения протоколов общих собраний. По большей части фондов колхозов сегодня такие протоколы либо ликвидированы, либо не велись вовсе, и это очень большая утрата для изучения микроистории и локальной истории.

Не менее противоречивой выглядит картина сохранности документов других хозяйствующих структур регионального масштаба. Здесь явно обнаруживаются лакуны как на уровне целых архивных фондов, так и на уровне числа составлявших их дел. Разумеется, даже в архивах одинакового профиля комплектования, например, государственных региональных, мы не найдем одинаковых по составу архивных фондов и одинаковых по объему составляющих их документов даже среди однотипных фондообразователей. Это объясняется объективными и субъективными причинами накопления каждым таким архивом архивных документов. Например, административно-территориальные преобразования способствовали обогащению или обеднению региональных архивов: в новых административно-территориальных образованиях формирование архивов часто начиналось с «нуля», тогда как сохранившие свой прежний статус или всего лишь изменившие зоны своего комплектования архивы включали в состав архивных фондов документы фондообразователей, находившиеся на территории новых административно-территориальных единиц. В разных регионах по-разному были проведены так называемые макулатурные кампании. Даже в 1950—1980-е гг. нормативные указания и методические разработки советскими архивистами понимались различно, что, естественно, сказалось на составе архивных фондов и объемах включенных в них документов.

Менее существенные, но все же имеющиеся лакуны фондов и дел мы наблюдаем в среднем звене фондообразователей. Они же были не характерны для подавляющего большинства фондообразователей высшего (центрального) звена управления и хозяйствования в СССР.

Как видим, приведенные примеры показывают неоднозначное состояние репрезентативности документальной исторической памяти советской истории класса документов официального происхождения. Документация локальной и микроистории в очень значительной своей части либо продублирована, либо так или иначе отражена в хорошо сохранившихся документальных комплексах центральных архивов и архивов советских и партийных учреждений. Окончательную определенность в это могли бы внести специальные исследования фондов всех видов советских учреждений, организаций, предприятий, а также изучение повторяемости информации создававшихся ими документов в других архивных фондах.

Если в отношении советских юридических лиц всегда сохранялось правило обязательного документирования их деятельности, результатом которого являлось создание документов класса официального происхождения, то для физических лиц это правило не являлось обязательным за рядом исключений, связанных с имущественно-хозяйственными делами таких лиц. Поэтому определение репрезентативности класса документов личного происхождения в составе документальной исторической памяти представляет еще большую трудность.

Для представления о том, какое место документы личного происхождения занимают в документальном наследии России, обратимся к трехтомному справочнику «Личные архивные фонды в хранилищах СССР», вышедшему в 1963—1980 гг.[2] По словам составителей, он включил около 35,5 тыс. фондов личного происхождения. В справочник, разумеется, не попали личные фонды деятелей культуры, науки, политических и общественных деятелей, находившиеся на закрытом хранении по идеологическим соображениям. В частности, в него не были включены личные архивные фонды Русского заграничного исторического архива (18 фондов) и его коллекции различных документов личного происхождения (две коллекции), личные фонды, хранившиеся в архивах КПСС (только по бывшему Центральному партийному архиву таких фондов оказалось свыше 236), личные фонды, поступившие в архивы после создания справочника. Если исключить из него приблизительно 1/10 часть личных архивов, пришедшихся на бывшие республики СССР, и добавить личные архивные фонды, не вошедшие по разным причинам в справочник, получится, что в государственных и муниципальных архивах России хранится около 40 тыс. личных архивных фондов. В «Русский биографический словарь» на конец XIX в. было включено более 30 тыс. известных россиян. Кажется, с учетом XX в. корреляция — 30 тыс. известных на конец XIX в. людей и 40 тыс. с учетом истории XX в. личных архивных фондов — выглядит приближающейся к большой абсолютной репрезентативности.

Если допустить, что средний объем личного фонда составляет 50 единиц хранения, мы получим цифру около 1,7 млн единиц хранения. Это вполне коррелируется с официальными данными о количестве единиц хранения документов личного происхождения, выявленных в процессе последней паспортизации архивов России по состоянию на 1 января 2016 г., размещенными на сайте Росар-хива (1 676 800), что составляет приблизительно 0,8 % от общего объема дел Архивного фонда страны. Примем эти цифры за условную данность, чтобы подчеркнуть, что документы личного происхождения занимают пусть и не столь значительное, как документы официального происхождения, но все же знаковое место в составе документального наследия России, и их массив имеет в ней высокую степень репрезентативности.

Однако отметим, что и тут не обошлось без лакун. Не всегда ясно, когда именно, но однозначно в первые послереволюционные годы, а также в годы трех советских макулатурных кампаний XX в., были ликвидированы личные архивы мелких и средних помещиков. По большому счету, нам мало что известно о составе документов таких утраченных родовых и семейных архивов, но три документальных комплекса, имевшихся в них, очевидны. Это документы, подтверждающие дворянство каждого члена дворянской семьи или рода, документы на землевладение, включая уставные грамоты на разделение помещичьей и общинной земли после 1861 г., и официальная и частная переписка. Не остатки их, а останки останутся всегда немым укором советским архивистам. Но и тут, кажется, не все безнадежно. Документы о дворянстве, помещичьем землевладении, уставные грамоты продублированы в фондах губернских и центральных правительственных учреждений, так же, как и официальная переписка. Хуже дело обстоит с личной перепиской — большая ее часть утрачена навсегда.

По этим и другим причинам есть повод печалиться. Но не надо и впадать в отчаяние. Пусть сегодня от тысяч поселений, существовавших в России, остались только заросли бузины, сирени, дуплистые липы и кирпичные развалины барских усадеб. Однако, локальная и микроистория нашей страны оставили после себя фундаментальные источники. Писцовые описания, ревизские сказки, переписи населения, промышленные, сельскохозяйственные, конские, подворные переписи, материалы Генерального межевания, переписи «дворов, обязанных постоем», послужные списки чиновников и военнослужащих, — не будем дальше перечислять, — все это прекрасно сохранилось. Добавим еще: в годы макулатурных кампаний стараниями архивистов были сбережены крупные поместно-вотчинные архивы, чьи владельцы имели земли практически во всех теперешних районах России. Благодаря этому, пусть выборочно, но на их основе сегодня мы можем реконструировать локальную и микроисторию многих регионов нашей страны, вплоть до отдельных поселений, ныне исчезнувших, причем едва ли не помесячно и на протяжении XVIII—XIX вв. Повторим, что документация локальной и микроистории в очень значительной своей части либо продублирована, либо так или иначе отражена в хорошо сохранившихся документальных комплексах центральных имперских архивов и архивов советских и партийных учреждений.

Вышесказанное относится к личным фондам в целом, без установления их части, приходящейся на XX в. Здесь мы сталкиваемся с высокой степенью неопределенности, связанной с тем, что процесс их концентрации в архивах страны еще далеко не завершен.

Репрезентативность класса документов сакрального происхождения в общем массиве документального исторического наследия в принципе не поддается определению ни в абсолютном, ни в относительном измерениях. Для религиозных людей документы сакрального класса представляют собой постоянную непреходящую ценность. Они, как правило, передаются по наследству в качестве семейных и родовых реликвий, а если и продаются, то в качестве дорогостоящего товара. В архивохранилищах мира, где ныне они хранятся больше уже в качестве артефактов, их более чем достаточно. Владельческие записи на многих из них красноречиво свидетельствуют об их сбережении в рамках определенного рода или социальной среды[3]. Их попадание в архивы связано, как правило, либо с коллекционной деятельностью частных лиц, либо с социальными катастрофами, приводящими к массовым изъятиям сакральной документации тех или иных религиозных течений и их уничтожением. Их наличие в архивах, таким образом, является случайной неорганизованной выборкой.

Таким образом, абсолютная репрезентативность документальной исторической памяти выглядит явно менее необходимой. Однако в своем относительном измерении репрезентативность документальной исторической памяти выглядит достаточной. Это объясняется жесткой централизацией регулирования жизнедеятельности человека, общества, государства, характерной для императорской и советской России. Она обеспечивала концентрацию в фондах центральных и высших учреждений страны документов нижестоящих структур: планов, отчетов, информаций, объяснительных и докладных записок и др. Именно с учетом этого фактора разрабатывалась и реализовывалась реформа комплектования советских архивов второй половины 1950-х гг., уточнялся состав источников комплектования в 1980-х гг. Относительная репрезентативность части фондов официального происхождения была признана не только допустимой, но и обоснованной в формировании документальной исторической памяти позднего СССР.

Подводя итоги настоящему разделу, отметим, что формирование абсолютной репрезентативности документального наследия в России испытало воздействие ряда негативных факторов, о которых мы специально будем говорить в теме 4.

Недостаточность абсолютной репрезентативности документального наследия в значительной степени компенсируется ее относительной репрезентативностью — фрагментарным наличием документов утраченных фондов и прямой и косвенной информации о деятельности их фондообразователей в сохранившихся фондах вышестоящих организаций. Все это дает нам основание полагать, что в целом сохранившаяся часть документального наследия нашей страны адекватно отражает основные проблемы, явления и процессы ее истории, открывая возможности даже для реконструкции утраченных документальных свидетельств о ее отдельных фактах и событиях.

Таким образом, в настоящей теме мы попытались рассмотреть четырехзвенный смысл документальной памяти о прошлом: собственно документальная память — документальная историческая память — документальное наследие — документальное наследие как часть историко-культурного достояния. Четыре этих понятия подчеркивают важную роль документа как объекта архивоведения, его особое место в историко-культурном достоянии. Этим объясняется смысл и задачи тех операций с документом, о которых пойдет речь в следующих темах.

Контрольные задания

  • 1. Дайте определение понятия «память».
  • 2. Дайте определение исторической памяти и рассмотрите ее типологию.
  • 3. Расскажите о документальной памяти как особом типе исторической памяти.
  • 4. Рассмотрите место документальной памяти в составе историко-культурного достояния страны.
  • 5. Покажите общее и особенное в сбережении, хранении и использовании книги, музейного предмета и архивного документа.
  • 6. Охарактеризуйте современное представление о репрезентативности документальной исторической памяти.

Тема 4

СБЕРЕЖЕНИЕ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

  • [1] См., напр.: Справочник председателя колхоза. Воронеж, 1941.
  • [2] Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР : указатель. Т. 1. М., 1962 ; Т. 2. М., 1963 ; Т. 3. М., 1980.
  • [3] См., напр., многочисленные владельческие записи на сакральных рукописях, хранящихся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки: Рукописные собрания Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина : указатель. Т. 1. Вып. 3. М., 1996. 2 Другой вариант рассмотрения репрезентативности см.: Козлов В. П. Документальная память в архивоведческом знании. М., 2017. С. 156—161.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >