Трансляция документальной исторической памяти

Постоперативная востребованность документальной исторической памяти и ее виды

История архивного дела в России и других странах показывает несколько направлений использования архивных документов, утративших свое первоначальное функциональное назначение, т. е. оказавшихся в состоянии покоя и ставших частью документальной исторической памяти. Выше мы не раз говорили о том, что изобретение документа отразило потребности людей в создании наряду с речевым и зримым еще одного типа коммуникаций между ними, способного преодолевать пространство и время с большей эффективностью, нежели обычная человеческая речь или иные физические способы коммуникации, например дымовые сигналы. Далее мы отмечали, что с усложнением человеческого общежития усложнялись типы и виды документов в соответствии с усложнением структурированной информации и способов ее закрепления, изобретением новых носителей информации. Мы также обращали внимание на то, что процесс создания документов все более демократизировался, затрагивая уже не только крут избранных, что в конце концов привело к возникновению общества всеобщего документирования. В любом человеческом сообществе на разных этапах его развития и в разных состояниях существует не только документальная форма коммуникаций между людьми, носящая оперативный характер, но и некая востребованность документа уже после утраты им основного целевого назначения или первоначального практического значения. Со временем документ начинает востребоваться уже не только потому, что без него было просто невозможно достижение какой-то поставленной цели, но и в силу того, что он сохраняет свое значение как носитель свидетельств о достижении этой цели.

И российская, и зарубежная художественная литература немало сделала для того, чтобы показать архивный документ как ненужный

«хлам», архив — как некий склад бумаг, а архивиста — как несчастливого, озлобленного на весь мир человека, неудачника и пьяницу[1]. На самом же деле, как мы могли убедиться из предшествующих тем, документ после утраты своего первоначального целевого назначения и экспертизы ценности, заканчивая одну, начинает другую жизнь в качестве носителя информации о прошлом и как вещественный остаток от этого прошлого. Запросы современности к документальной исторической памяти многообразны, но в принципе их можно свести к нескольким видам востребованностей, отвлекаясь от многочисленных нюансов, не влияющих кардинально на их сущность.

В постпрактической востребованности документальной исторической памяти особенно отчетливо обнаруживается связь прошлого и настоящего, причем в ряде случаев неизбежная и даже обязательная для разрешения проблем современности.

Постпрактическая востребованность документальной исторической памяти — одно из ее выдающихся свойств, которое одновременно характеризует и особость общественной жизни в части, связанной с ее потребностью в информации о прошлом. Эта потребность постоянна, хотя и изменчива во времени. Она имеет как точечный, так и массовый характер. Ее разнообразный спектр отражает нередко общественные интересы ярко и поучительно.

В мире всегда существовали, существуют и будут существовать не менее пяти видов востребованности документа после утраты им своего первоначального целевого назначения: постпрактическая практическая, постпрактическая социальная, постпрактическая юридическая, постпрактическая историческая и постпрактическая политико-идеологическая.

Вид востребованности, который условно можно назвать постпрактическим практическим востребованием документальной исторической памяти связан с использованием архивного документа, находящегося в фазе покоя, для решения новых практических задач. В рамках того или иного человеческого сообщества такое использование было продемонстрировано очень давно. Например, в Средневековье для правящей элиты важное значение имели документы, связанные с историей родов. Мореплаватели Средневековья пользовались картами и описаниями морей, океанов и земель, созданными в глубокой древности. Современные реставрации и реконструкции памятников недвижимости невозможны без их первичных чертежей. При возобновлении строительства БАМа привлекались документальные наработки российских картографов, проектировщиков и инженеров конца XIX — начала XX в. Для восстановления и модернизации после пожара Останкинской телевизионной башни привлекались ее первичные чертежи и технологическая документация. Иначе говоря, в постпрактической практической востребованности документ, утративший свое первоначальное целевое назначение, используется для решения иных практических задач, возникающих в процессе человеческой жизнедеятельности часто спустя столетия после его создания.

В современных социально ориентированных обществах социальная защищенность конкретного человека прямо связана с его трудовой биографией, отраженной в разных видах документов. Поэтому постпрактическая социальная востребованность документальной исторической памяти, т. е. ее использование для удовлетворения широких социальных и моральных запросов человека, особенно в XX в. — веке массовых миграций, войн и связанных с ними плена, массовых политических репрессий, этнических чисток — в наше время остается постоянной и очень высокой[2].

XX век оказался для России веком грандиозных потрясений. Революционные события 1917 г. сломали традиционный государственный уклад страны и в конечном итоге привели ее к Гражданской войне. Две мировые войны беспощадными цунами пронеслись над Россией, затронув судьбы каждого человека — их реальные последствия сохраняются до сих пор. Репрессии 1920-х — начала 1950-х гг. искалечили жизни миллионов людей. Грандиозные проекты социалистического строительства породили мощные миграционные процессы внутри СССР, которые в начале 1990-х гг., после очередного в XX столетии слома государственности, резко обострились и осложнились. Экономические, политические и административные реформы 1990-х гг. привели к возникновению и оформлению новых, часто противоречивых, жизненных и духовных ценностей и реальных жизненных обстоятельств.

Поэтому начиная с 1953 г. и особенно со второй половины 1980-х гг. интерес к документу в российском обществе стал неотъемлемой составляющей общественной жизни, например, в плоскости политической, моральной и материальной реабилитации жертв незаконных репрессий в отношении правящих слоев дореволюционной России, социальных групп (крестьянства, священнослужителей и др.), политических противников большевиков, репрессированных народов, конкретных людей. Созданный в стране соответствующий правовой механизм реабилитации не мог функционировать без привлечения архивных документов. В его архивно-документальном обеспечении приняли участие не только государственные архивы, но и архивы Министерства внутренних дел России, Федеральной службы безопасности России, ряд других ведомственных архивов.

Подтверждались факты незаконного так называемого раскулачивания, осуждения по политическим мотивам, репрессии по национальному и религиозному признакам, пребывания в спецпоселени-ях и т. д. К сожалению, полная статистика работы архивов по этому направлению отсутствует, однако, созданный неправительственной организацией Обществом «Мемориал» банк данных о жертвах репрессий, насчитывающий около 1,5 млн имен, показывает тот минимальный объем дел, который был представлен архивами в институции, занимающиеся реабилитацией. Только в 2006—2007 гг. федеральные государственных архивы исполнили более 4400 запросов граждан этой категории (в том числе иностранных и лиц без гражданства). В 2006 г. в целях урегулирования условий ознакомления с материалами прекращенных уголовных, административных, фильтрационно-проверочных дел, в том числе в исследовательских целях, Министерством юстиции было зарегистрировано специальное «Положение» о порядке доступа к ним[3].

Великая Отечественная война советского народа против фашистской Германии для россиян сегодня является не только героической, но и особо святой страницей советской истории, в которой граждане России находят источник духовных сил для национального возрождения и процветания. Война оказалась Великой не только по величию подвига, совершенного в ней советским народом, и всемирно-историческим последствиям победы над фашизмом. Велики оказались жертвы СССР и противоборствующей стороны.

Документы этого времени последние десятилетия были непосредственно вовлечены в распутывание узлов, доставшихся от времен Второй мировой войны и Великой Отечественной войны. В значительной степени эта работа носила гуманитарный характер и проходила и проходит по нескольким направлениям.

Первое из них связано с выяснением судеб погибших на полях сражений воинов Советской армии. С помощью архивных документов обстоятельства их гибели, места захоронений ныне зафиксированы в издающейся многотомной «Книге Памяти», а также в создаваемом банке данных, доступном в Интернете и содержащем оцифрованные документы на каждого погибшего. Родственники и потомки теперь имеют возможность узнать прижизненную и посмертную судьбу своих близких и предков.

Второе направление распутывания с помощью архивных документов последствий войны связано с обеспечением социальной защиты мирных граждан СССР, насильственно угнанных на территорию Германии и ее сателлитов. Тогда, в 1944—1946 гг., когда невольники третьего рейха проходили после освобождения проверку в фильтрационных лагерях, их судьбы в фашистском плену, зафиксированные в специальных опросно-проверочных документах, может быть, представляли интерес только для готовившегося Нюрнбергского процесса. Однако со второй половины 1990-х гг. документы об этих судьбах, сохраненные в российских архивах, оказались востребованными и вовсе не ради исторического изучения одного из самых нечеловеческих явлений Второй мировой войны. Преодолевая самую мрачную страницу своей истории, Германия, а чуть позже Австрия согласились выплатить денежные компенсации ныне живущим невольникам фашистского государства. Сегодня эта гуманитарная акция с участием российских архивов завершилась[4].

Конец войны, особенно войны несправедливой со стороны поверженного врага, всегда сопровождается возмездием, в том числе пленом. На территории СССР, включая Россию, военнопленных оказалось свыше 4 млн: японцев, немцев, итальянцев, венгров, французов, болгар и т. д. Свой грех служения фашистскому рейху и японскому милитаризму они искупали в течение нескольких лет трудом на территории СССР, чтобы потом в своем подавляющем большинстве вернуться на родину. Но кто-то не вернулся, оставшись лежать в земле теперешних самостоятельных государств Казахстана, России, Узбекистана, Украины, Беларуси и других республик бывшего СССР. Российские архивы передали в соответствующие страны все сохранившиеся данные об их упокоении на территории бывшего СССР. Более того, для Германии и Японии Россия реализовала грандиозные проекты по микрофильмированию и сканированию учетных дел всех военнопленных, понимая, что бывшим военнопленным, еще здравствующим, уже умершим ныне или их родственникам на их родине полагаются определенные компенсации за пребывание в плену. В настоящее время, например, Японии переданы микрофильмы сотен тысяч учетных дел японских военнопленных. Это стало третьим направлением постпрактического социального использования документов по преодолению последствий Второй мировой и Великой Отечественной войн.

Холокоста — это слово и скрывавшаяся за ним трагедия еврейского народа в годы Второй мировой войны долгое время были неизвестны советскому человеку. Лишь во второй половине 1980-х гг. документы российских архивов об этой трагедии оказались востребованными. Ныне копии их тысяч страниц пополнили фонды музеев Холокосты в Иерусалиме и Вашингтоне, в других городах мира, напоминая людям о случившемся и воспитывая ненависть к фашизму.

Одно из основных направлений деятельности российских архивов связано с исполнением роли социальных нотариусов — безвозмездного официального подтверждения трудовых биографий граждан, зафиксированных в разнообразных архивных документах. Специфика социальной защиты граждан России, других стран — бывших республик СССР — заключается в том, что она учитывает, например, при начислении пенсии трудовой стаж гражданина, условия его труда, наличие награждений и поощрений и т. д. Его особые заслуги перед государством, регионом поощряются также определенными льготами. Реализация тех или иных прав граждан России на социальную защиту и льготы возможна только при подтверждении их правомочности с помощью соответствующих архивных документов. Ежегодно по России в целом в этих целях востре-буется около 1 млн дел, причем реальная востребованность в них в начале XXI в. постоянно росла: в 2003 г. — 1600 тыс., в 2007 г. — 3100 тыс. В 2019 г. таких запросов исполнено свыше 4319 тыс. Связано это с двумя факторами. Во-первых, вопреки советской архивной практике в новой России на государственное хранение в массовом объеме стали поступать трудовые биографии граждан из архивов обанкротившихся и ликвидированных организаций и, во-вторых, в начале этого века в России был принят ряд актов, расширивших социальные права граждан, что потребовало их дополнительного документального подтверждения.

Документальное обеспечение реабилитационного процесса, социально-правовых запросов граждан России и зарубежных стран привело к созданию многочисленных баз данных. Из всех имеющихся в архивных учреждениях России баз данных социально-правового характера примерно 13 % составляют базы данных о репрессиях.

Постпрактическая правовая, или юридическая, востребованность документальной исторической памяти связана прежде всего с разнообразными имущественно-хозяйственными отношениями, в которые когда-то архивный документ был вовлечен и которые по разным причудам истории неожиданно актуализируются после его практического оперативного использования. В глобальном масштабе такая востребованность очень характерна после распада государств, когда на их основе вновь возникшие государства активно заявляют свои права на когда-то существовавшую общегосударственную собственность. Документ в этих и других случаях, связанных с претензиями на собственность, становится юридически значимым доказательством, часто даже независимо от своего вида и роли в сравнении с другими документами в процессе их совместного оперативного бытования. После распада СССР России пришлось с помощью архивных документов доказывать свое право на собственность, например, ряда объектов в Германии (ГДР), Болгарии, Венгрии, Польше. Свои претензии на бывшую общесоюзную собственность за рубежом предъявляли и постсоветские государства. В связи с изменениями форм собственности многих российских предприятий, в основном их приватизацией, оказались востребованы документы, например, о когда-то случившихся землеотводах под них.

Особая постпрактическая правовая, или юридическая, востребованность документальной исторической памяти характерна для межгосударственных отношений. Возникающие приграничные споры участвующие в них стороны подкрепляют с помощью заключенных когда-то договоров, картографических документов, документов о хозяйственном освоении спорных территорий той или иной стороной.

Постпрактическая научно-историческая востребованность документальной исторической памяти связана с присущим архивному документу свойством быть носителем информации о произошедшем и тем самым выступать документальным историческим источником, содержащим документальные свидетельства о прошлом. Говоря словами теории когнитивной истории, это эпистемологическая востребованность документа. Вплоть до конца XVIII в. такая востребованность была уделом избранных — специально уполномоченных властными структурами доверенных лиц — историографов. Однако класс буржуазии после Великой Французской революции громко заявил о своих правах на использование архивных документов в исторических исследованиях. Борьба за это право в мире, в том числе в России, шла на протяжении всего XIX в., пока, наконец, в разных странах в разное время, с разным успехом и в разных формах победа сторонников доступности для использования архивных документов в исторических исследованиях не была закреплена нормативно. Ныне использование архивных документов в исторических исследованиях является не просто «правилом хорошего тона», но непременным условием доказательности исследовательских выводов. Для того чтобы обеспечить источнико-вую востребованность документов в архивах создаются читальные залы, развиваются разные формы предоставления исследователям копий документов, в том числе через Интернет. Такое использование в России резко расширилось после 1991 г. в связи с массовым рассекречиванием ранее недоступных архивных документов.

Неудивительно поэтому, что с начала 1990-х гг. неуклонно росло число посетителей читальных залов государственных и муниципальных архивов России. Если в 1992 г. в целом по стране архивы всех уровней посетило чуть больше 42 тыс. читателей, то в 2007 г. их стало более чем в два раза больше — около 97 тыс. (речь идет не о числе человекопосещений, а о количестве записавшихся в читальные залы архивов). Всего же за 1992—2000 гг. в государствен

1

Подробнее об этой востребованности см.: Козлов В. П. Бог сохранял архивы России. С. 198—257.

ных и муниципальных архивах было свыше 1065 тыс. посещений читателей. Только в 2019 г. их число составило свыше 643 тыс. Автор не берется судить, много это или мало, — здесь была бы важна аналогичная статистика по другим странам, но более чем двукратный рост числа читателей только в 1990-е гг., безусловно, впечатляет.

По данным архивной статистики в 1993 г. 46 тыс. читателей только в государственных и муниципальных архивах было выдано свыше 1194 тыс. дел, т. е. приблизительно в среднем 20 дел на читателя. В 1998 г. почти 63 тыс. читателей этих архивов выдано более 1343 тыс. подлинных дел и 130 тыс. дел фонда пользования в виде микрофильмов, ксерокопий, электронных копий, т. е. всего свыше 1,5 млн дел или приблизительно в среднем 23 дела на читателя. В 2007 г. приблизительно 97 тыс. читателей эти же архивы предоставили около 1,5 млн подлинных дел и около 220 тыс. дел фонда пользования, т. е. всего около 1700 тыс. дел или в среднем 16 дел на одного читателя. Всего же, по не полным данным, за первое десятилетие нынешнего века около 65 тыс. читателей совершили более

I млн посещений архивов России. Каждый из них в среднем получал для изучения по 20 дел ежегодно.

Показательно, что если среднее число читателей федеральных архивов, расположенных в основном в Москве и Петербурге, последние 20 лет, несмотря на нелегкое экономическое положение их иногородних пользователей, оставалось стабильным (около

II тыс. человек в год) с неуклонной тенденцией в последние годы к снижению до 9 тыс. читателей, то в государственных архивах субъектов федерации и в муниципальных архивах все эти годы число читателей постоянно росло. В государственных архивах субъектов федерации оно выросло с 7 тыс. в 1992 г. до свыше 45 тыс. в 2007 г., т. е. в пять раз, а в муниципальных архивах — с 23 600 в 1992 г. до 42500 в 2007 г., т. е. почти в два раза. Эта статистика, с одной стороны, свидетельствует о том, что снижение числа посетителей в читальных залах федеральных архивов объясняется все более расширяющимся предоставлением их информационных ресурсов (включая НСА) в Интернете (например, Архива Коминтерна), а с другой стороны, показывает усиление интереса исследователей страны к местной истории, отраженной в документах региональных и муниципальных архивов. Таким образом, документы удовлетворяют общественные потребности в одном из их проявлений, каким является потребность в изучении истории своей страны и своей «малой родины»: республики, края, области, города, поселка, деревни.

Законом Российской Федерации «Об архивном деле в Российской Федерации» (2004 г.) государственным и муниципальным архивам предоставлено право подготовки и издания документальных публикаций. Тем самым на законодательном уровне была закреплена давняя традиция существования одного из направлений работы российских архивов, ведущая свое начало со второй половины XVIII в. За три последних десятилетия архивами России всех уровней подготовлено и издано свыше 2 тыс. документальных изданий, т. е. в среднем ежегодно около 130 документальных публикаций в виде кодексов. В стране в эти же годы с периодичностью шесть номеров в год издается журнал «Исторический архив», публикующий на своих страницах только документальные исторические источники. Документальные издания последних 20 лет, например, такие как «Трагедия советской деревни», «Деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД», «История сталинского Главного управления лагерей», «Атомный проект СССР», «Становление и развитие советского оборонно-промышленного комплекса», «Политические партии в России в конце XIX — начале XX вв.» (получила Государственную премию Российской Федерации в области науки и техники) и другие отразили заинтересованность российского общества в изучении ранее замалчивавшихся страниц отечественной истории и в значительной мере документально обеспечили возможности для такого изучения.

За последние три десятилетия в России произошли кардинальные изменения в демонстрации архивных документов на выставках. В Выставочном зале федеральных архивов в Москве ежегодно проводится не менее четырех — шести выставок, посвященных юбилейным датам, крупным событиям отечественной и всемирной истории, например: «Агония третьего рейха», «1953 год: между прошлым и будущим», «XX съезд КПСС», «Сталин и Тито», «1937 год», «Философский пароход». Особенностями современной демонстрации архивных документов на выставках являются, во-первых, полнота документального раскрытия тематики выставки (в некоторых выставочных проектах одновременно принимало участие до 20 архивов разного уровня), во-вторых, обязательная кооперация подготовки выставок с ведомственными архивами и государственными музеями, в-третьих, оригинальное художественное и дизайнерское оформление концептуальных идей конкретной выставки, в-четвертых, издание каталогов выставок. Ряд документальных выставочных проектов был реализован совместно с архивами Дании, Швеции, Финляндии, Монголии, Вьетнама, Сербии, Болгарии, Испании, Украины, Беларуси, Словении, Чехии, США и демонстрировался не только в России, но и в соответствующих странах.

Среднее число посетителей каждой выставки колеблется от 6 до 10 тыс. человек за приблизительно 1—1,5 мес. ее экспони

1

Подробнее см.: Козлов В. П. Документальная память в археографическом знании. М., 2017.

рования. Разумеется, это намного меньше, чем в музеях. Однако следует иметь в виду, что в музеях помимо временных тематических экспозиций имеются постоянно действующие экспозиции, привлекающие посетителей своим образовательным потенциалом. С учетом последнего обстоятельства можно считать, что по числу посетителей временные документальные архивные выставки вполне сопоставимы с аналогичными музейными. Демонстрация документа на выставке — наиболее доступный способ взаимодействия прошлого с настоящим, пропаганды прошлого и роли документа в современном мире в условиях его постпрактической Источниковой востребованности.

Постпрактическая политико-идеологическая востребованность документальной исторической памяти связана с ее использованием в качестве одного из инструментов в политической борьбе и формировании идеологии. Она стара как мир. Люди и их сообщества очень давно поняли, что даже древний документ можно использовать с помощью соответствующих интерпретаций в качестве своеобразного интеллектуального «выстрела» по политическим и идеологическим противникам. Примеров этому — тысячи, причем в современном обществе такое использование документа случается особенно изощренно и широко.

Одним из первых масштабных случаев использования документов в политических целях в России стала рассылка из Москвы в ряд уездных центров для публичного оглашения подборки документов из канцелярии Лжедмитрия I, осуществленная правительством Василия Шуйского. Смысл этой подборки заключался в показе «самозванства» убитого в результате заговора в 1606 г. Лжедмитрия I и в доказательстве его стремления сделать Россию вассалом польского короля[5]. Другой пример: в 1718 г. Петр I, еще будучи царем, но уже готовясь провозгласить себя императором, распорядился перевести и опубликовать на русском языке и языке германского оригинала грамоту императора Священной Римской империи Максимилиана I царю и великому князю Василию III. Многословноторжественный заголовок, данный издателями («В Посольской канцелярии в Москве при разборе старинных архив или дел и писем, найдена грамота подлинная его цесарского величества Римского Максимилиана, за его собственною рукою и печатью златою 1514 году, писанная на немецком старинном языке, к царю и великому князю всероссийскому, Василию Ивановичу, ко отцу царя Иоанна Василиевича, которого помянутый цесарь в той грамоте своей титуловал цесарем всероссийским...», которая «яко вещь древняя и куриозная, и ко утверждению без прекословному того высокого достоинства за толко уже лет всероссийским монархом надлежит, и от цесаря Римского, яко в свете первый градус имеющего монарха воздаванного») однозначно утверждал, что еще в XVI в. германский император Священной Римской империи по крайней мере одного из правителей России признавал равным себе, т. е. императором[6].

В 1918 г. бывший матрос-балтиец Н. Маркин, назначенный после октября 1917 г. секретарем наркома иностранных дел Советской республики, издал секретные договоры императорской России с рядом европейских государств рубежа XIX — начала XX в. о союзах и разделе сфер влияния. Молодое советское государство тем самым отмежевывалось от них, а самое главное, публикуя договоры, демонстрировало миру верность ленинского понимания империалистической сущности современных мировых держав. Тогда многим этот необычный шаг показался символом новой политики, предвестием открытости российских архивов. И, действительно, нечто подобное вскоре произошло. Ранее недоступные материалы Департамента полиции, других органов политического сыска Российской империи, документы царской семьи уже в 1920-е гг. начали широко вводиться в общественный оборот, создав возможности для, например, начала издания одной из крупнейших документальных серий — «Восстания декабристов».

Постпрактическая политико-идеологическая востребованность документов была реализована, например, при подготовке процесса над эсерами и в ходе его. Специальная комиссия Политбюро ЦК РКП (б) 6 мая 1922 г. приняла решение: «Истпарту поручить подбор всех фотографий, мемуаров, воспоминаний и пр., характеризующих кровавую работу союзников и эсеров во время Гражданской войны», устроить выставку этих документов. К июлю 1922 г. в распоряжении большевиков оказался «парижский архив» Административного центра партии эсеров, выкраденный ГПУ и включавший бумаги А. Ф. Керенского, Н. Д. Авксентьева, В. М. Чернова, в том числе их переписку. Специальная комиссия Политбюро по подготовке этого процесса немедленно приняла решение: «1. Принимая во внимание исключительную важность полученного из Парижа архива для судебного следствия... немедленно передать в распоряжение ГПУ несколько высококвалифицированных и ответственных работников для содействия работе в разборе архива... 2. По мере опубликования на суде наиболее важных документов из архива Керенского, Чернова публиковать их в “Правде”, воспроизводя факсимиле и в переводах на иностранные языки сообщать по радио за границу. 3. Признать необходимым издание брошюры с кратким, чисто деловым, предисловием, дающим общие указания на способ получения документов, их перечисление, как общую характеристику всех документов, так и точную характеристику документов, печатаемых в данном издании, и наиболее важные доказательства подлинности этих документов...»[7]

Документальная публикация части этих документов была подготовлена уже к середине августа 1922 г. под названием «Работа эсеров заграницей» и с сопроводительным письмом НКИД направлена полномочным представителям РСФСР за рубежом. В нем подчеркивалась необходимость доведения до общественности Запада, что партия эсеров «не только пользовалась полной поддержкой правительств Антанты, как и находящихся под ее влиянием государств, в ее преступной деятельности, но что п/артия/ с/оциалистов-/р/ еволюционеров/ существовала прямо на деньги иностранных капиталистических держав».

Б. И. Николаевский пишет о том «страшном оружии», которым стал для Сталина его тайный архив, не приводя, впрочем, убедительных доказательств. Однако он, в частности, сообщает детали, ныне хорошо известные: «Делались огромные усилия, чтобы этот архив пополнять. Специальные уполномоченные производили обследование провинциальных и столичных архивов старых, дореволюционных полицейских учреждений, выискивая там материалы, которые могли компрометировать настоящих и будущих противников Сталина... Дело это ставилось, конечно, как особо секретное. Наиболее “драгоценные” материалы не передавались даже в секретный архив секретного отдела секретариата ЦК, а хранились в особых сейфах личного секретариата Сталина. Но в партии о существовании этого секретного архива и о шантажистских приемах Сталина было известно в достаточной мере широко. Троцкий в своих статьях, написанных в связи с процессами 1936—1938 гг., рассказал, что слухи об этом архиве “через систему сообщающихся сосудов” доходили до него еще в Москве; он знал, что “все факты, порочащие советских сановников, собираются Сталиным с научной тщательностью и составляют особый архив, откуда извлекаются по частям, в меру политической надобности”». Вероятно, Николаевский имел в виду постановление Секретариата ЦК ВКП(б) от 9 февраля 1925 г. «Об изъятии документов», которым создавалась специальная группа по изъятию историко-партийных документов из архивов государственных учреждений, партийных организаций, членов партии для концентрации их в будущем секретном архиве ЦК[8]. Подобное изъятие можно рассматривать и как политическое «оружие», и как способ защиты от возможного неконтролируемого использования документов в зарубежных антибольшевистских пропагандистских кампаниях.

С 1926 г. начинается планомерная «разработка» архивов политического сыска императорской России по выявлению секретной царской агентуры, подкрепленная февральским (1927 г.) циркуляром Центрархива РСФСР, на основе которой затем в Главном архивном управлении НКВД СССР составлялась «Спецкартотека».

Политическими интересами, связанными с подготовкой Нюрнбергского процесса, объяснялась оперативная разборка документов архива концлагеря в Освенциме, а также трофейных архивов германских нацистских учреждений, хранившихся в Особом архиве СССР. Документы этого архива впоследствии широко использовались в качестве документальных доказательств на судебных процессах над нацистскими преступниками.

Выделяются не менее пяти форм использования архивного документа в политико-идеологических целях.

Первую и самую крайнюю форму, хотя, как правило, почти всегда малоизвестную, можно назвать селективной. Селективная форма использования архивного документа в политике и идеологии на самом деле означает исключение любой возможности его использования когда-либо. Она достигается давно проверенным способом — его уничтожением. Мир и Россия знают немало примеров этого, а еще больше — вообще не знают и вряд ли когда-нибудь узнают, если только не изобретут в будущем особо изощренные и доказательные методы реконструкции. Например, макулатурные кампании в архивах СССР, проведенные в 1920—1940-х гг., хотя и были продиктованы бумажным дефицитом, в их реальном исполнении содержали попытки освободиться от документов «эксплуататорских классов». Результаты известны: были утрачены многие фонды банков, заводов, помещичьих хозяйств феодальной и капиталистической России.

Вторая форма политико-идеологического использования архивных документов — это их сокрытие, засекречивание не только на определенный, но и на неопределенный сроки. Каждая страна прошла, проходит и будет проходить через преодоление этой формы политического использования архивных документов. Насколько известно, по состоянию на начало XXI в., например, Франция не рассекретила документы о коллаборационистском движении на ее территории в годы Второй мировой войны. В интересах «дружбы народов СССР» документы о националистических и фашистских движениях на Украине и в Прибалтике также оставались на секретном хранении. Более того, лишь в начале XXI в. они стали осторожно вводиться в научный оборот, и только в последние 15 лет начали обнародоваться в специальных тематических документальных публикациях.

Умолчание, сокрытие документов — это тоже политика. Умный и циничный Августин Блаженный писал: «Хотя всякий, кто лжет, хочет скрыть истину, но не всякий, кто хочет скрыть истину, лжет... Ибо большей частью мы скрываем истину не при помощи лжи, а с помощью умолчания». Мир хотя и догадывался, но мало что знал реально, например, о цене коллективизации или политической борьбе в СССР, потому что все архивные документы об этом находились в спецхране. «Заморозка» в секретных хранилищах документов об этом не менее чем на 70 лет затормозила изучение важнейших страниц советской истории. Ошеломляющий по своей откровенности и тревожному прогнозу так называемый Доклад Комиссии академика Кирилина[9], показавший перед какой экономической пропастью оказался СССР в конце 1970-х гг., засекреченный и чудом сохранившийся вопреки решению Секретариата ЦК КПСС об уничтожении всех его экземпляров, хотя бы частично, но реабилитирует так называемую «команду Горбачева», бестолково, но все же начавшую неизбежную перестройку. Цена сокрытия этого архивного документа по политическим соображениям, отсутствие реакции на него со стороны тогдашнего руководства страны среди прочих причин для СССР оказалась слишком велика.

Третья форма политико-идеологического использования архивных документов — это их частичная или полная фальсификация. Она может выступать как фальсификация документа, никогда не существовавшего, и как специальная фальсификация документального исторического источника, созданного для «поправления» прошлого, часто очень давнего, из современности.

Этой третьей форме политико-идеологического использования никогда не существовавших документов внешне противоречит, а фактически с ней сливается, выступает союзником, четвертая форма, которую условно можно назвать реверсивной. Смысл ее в том, что подлинный и достоверный документальный исторический источник стараются представить сфальсифицированным. Наиболее яркий пример — агрессивные и наукообразные попытки доказать, что документальные источники по Катыньской трагедии являются подделкой российских архивистов начала 1990-х гг. Понятна политическая подоплека этой акции, которая состояла в том, чтобы обелить сталинизм, освободить его историю от одного из преступлений с необъяснимой мотивацией.

На первый взгляд безобидная, но на самом деле очень опасная по своей привлекательности и внешней убедительности пятая форма политико-идеологического использования документальных исторических источников может быть названа конструктивистской, или потребительской. О ней в ином ракурсе мы говорили выше в теме 3. Суть ее состоит в подборе источников под определенную политическую конструкцию прошлого и настоящего. В России она отчетливо прослеживается уже в XVIII в. Ярко и простодушно она была обоснована историком первой трети XIX в. Г. И. Спасским. Поводом для этого послужила, казалось бы, задача ординарная: на фоне такого важного в истории России явления, как присоединение Сибири, выяснить обстоятельства смерти Ермака. Историки XVIII — начала XIX в., опираясь на версию Тобольской летописи, полагали, что Ермак, спасаясь от войск Кучума, утонул в Иртыше. Однако в распоряжении историка начала XIX в. Н. М. Карамзина, помимо Тобольской летописи, имелись Есиповская и Строгановская летописи. Последняя, в отличие от двух первых, сообщала о гибели Ермака на поле битвы, хотя содержала и ссылку на версию о смерти Ермака в водах Иртыша. Карамзин, вообще придававший большое значение Строгановской летописи, на этот раз принял версию Тобольской и Есиповской, даже не упомянув о сообщении Строгановской. И понятно, почему. Карамзину было важно описанием менее героической гибели Ермака подчеркнуть свою общую оценку его личности и деятельности как «буйного», «беглого атамана волжских разбойников», выполнявшего огромной важности государственное дело, но проявившего «легковерие, неосторожность».

Спасский подловил Карамзина на его игнорировании Строгановской летописи. И тут же невольно согласился с Карамзиным, правда, с иным намерением: «Не взирая на сии противоречия, — писал он, имея в виду разные версии трех летописей, — я осмеливаюсь сказать, что гораздо сообразнее с великими качествами храброго Ермака окончить жизнь свою как герою с оружием в руках, нежели утонуть при побеге с места битвы...»[10] Вот и вся доказательная история, которая не окончилась на самом деле и была еще раз эффектно продемонстрирована в другое время и при показе других обстоятельств гибели иного героя в фильме «Чапаев».

Ныне иные времена, но не обязательно иные нравы. Украинские архивисты и историки проделали колоссальную, важную и нужную работу по выявлению и опубликованию документов по истории голода на Украине в 1929—1933 гг. Однако эта работа исходила из политической идеи «голодомор как геноцид украинского народа». Голод на Украине был документально освещен досконально. Однако получилась «фотография», сделанная фотоаппаратом с ограниченным по обзору объективом: голод на Украине стал изолированным явлением со зловещим подтекстом его преднамеренной организации из Москвы. Зато использование этой «фотографии» различными политическими силами достигло заоблачных политических высот. Пример с «голодомором — геноцидом украинского народа» здесь более чем показателен, учитывая масштабное использование документальных источников в угоду откровенному глобальному политическому проекту.

Возникает вопрос: когда, при каких обстоятельствах появляется сама идея использования архивных документов в политико-идеологических целях? Она появляется всегда, когда прошлое стремятся использовать в политических разборках современности, особенно когда проблемные вопросы современности восходят прямо к давнему и недавнему прошлому либо так или иначе могут ассоциироваться с ним. Архивный документ в таких случаях становится одним из инструментов политических сил в достижении своих целей. Он превращается не только в свидетельство о проблемных вопросах прошлого, но и в некое «доказательство» в руках противоборствующих политических сил.

Использование архивных документов в политических и идеологических целях ориентировано прежде всего на массовое общественное сознание. Его эффективность определить очень трудно, разве только с помощью специальных социологических замеров. Однако несомненно, что такое использование способно обеспечить манипуляцию общественным сознанием. Например, более двух десятилетий назад опубликованное из РГАСПИ письмо П. Тольятти о судьбе итальянских военнопленных в СССР после Второй мировой войны, вырванное из общего исторического и документального контекстов, да еще и немного сфальсифицированное текстуально, сыграло свою роль при выборах в итальянский парламент, в результате чего коммунисты потерпели поражение[11].

Документ, ставший документальным историческим источником, т. е. частичкой документальной исторической памяти, одновременно всегда превращается в беспристрастное свидетельство прошлого независимо от целей его обнародования. Однако политическая составляющая цели такого обнародования, вероятно, всегда какое-то время преобладает над его научно-познавательной ролью. Судебное рассмотрение конституционности указов Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина по так называемому «делу КПСС» исключительно благодаря архивным документам превратилось в рассмотрение роли партии большевиков в истории России и СССР. Более 40 томов документов, извлеченных и подобранных из партийных архивов, и в обывательском сознании, и в сознании суда не могли не произвести сильнейшего политического впечатления и идеологического воздействия.

Политические обстоятельства в одних случаях способны актуализировать архивный документ ради самой идеи человечности, справедливости, демократии, объективного познания прошлого исторической наукой. Спорят о Тмутараканском камне, надпись на котором — тоже документ. Однако его находка и оперативное опубликование так же, как и опубликование в это же время (конец XVIII в.) надписей на так называемых Двинских камнях, есть ответ на политические события — присоединение причерноморских и белорусских земель к России. В судьбе этих важных документальных источников политика, таким образом, сыграла свою позитивную роль — она способствовала их введению в общественный, а значит, и в научный оборот. И в этом случае, какими бы ни были политические расчеты, их результатом становятся созданные архивными документами условия познания прошлого, способные оздоровить государство и общество. При всех издержках процесса именно так произошло в России в начале 1990-х гг. Поэтому нельзя не приветствовать результаты «архивной революции» в России 1990-х — начала 2000-х гг.

Однако широта случившегося тогда процесса не сопровождалась его глубиной. Например, осторожность российских властей в начале 2000-х гг. в отношении рассекречивания документов о голоде в СССР открыла путь для определенных политических сил Украины не без успеха продвинуть в международных организациях упоминавшийся выше проект «голодомор — геноцид украинского народа». Цена такой осторожности — не только позиция России в качестве оправдывающейся стороны, но в конечном итоге — отставание российской исторической науки от украинской в объективном изучении проблемы минимум на пять лет.

Резюмируя сказанное, отметим следующее. У любого государства должна быть осмысленная политика в широком смысле этого слова в отношении использования архивных документов. В кризисные моменты ее главный смысл заключается в том, чтобы об архивах хотя бы не забывали, чтобы не случились их утраты. В других случаях необходимо всегда оставлять простор для маневра, главными поводырями в котором должны быть общественное мнение гражданского общества и предложения профессиональных историков и архивистов. Нет и не может быть у нас сейчас тайн, например, в истории Великой Отечественной войны, кроме тайн, связанных с личными обстоятельствами военных судеб ее участников, — и по совести, и по чести, и по политическим мотивам современной и будущей России.

Пытаясь раскрыть главный смысл вечной коллизии — использование архивного документа в политических и идеологических целях, — нельзя не признать того, что вряд ли эта коллизия когда-либо разрешится в интересах всего общества, а значит, в интересах настоящего прогресса человечества. Такой прогресс среди прочего связан с нравственным состоянием человека и человеческих сообществ. Во всяком случае, до тех пор, пока политика сохраняет свой внеморальный, вненравственный модус, а общество представляет собой не толерантное плюралистическое сообщество, а кипящий китайский котел со сладкой и горькой пищей, символически разделенной всего лишь половинной частью знака бесконечности. Кто был в Китае или в настоящем китайском ресторане, тот, вероятно, имел возможность задуматься над этим странным, элементарно простым аппаратом для приготовления исключительно китайской пищи, привлекательной не только для китайцев. Половинная часть знака бесконечности в этом котле, разделяющая горькое и сладкое, кажется и трудным и радостным образом бытия частички документальной исторической памяти.

  • [1] Подробнее см.: Козлов В. П. Бог сохранял архивы России. С. 37.
  • [2] Подробнее об этой востребованности см.: Козлов В. П. Бог сохранял архивы России. С. 243—245.
  • [3] Регистрационный номер 8296.
  • [4] См.: Заявление ФГУ «Фонд взаимодействия и примирения» от 30 августа 2010 г. URL: www.fondvp.ru (дата обращения: 26.10.2020).
  • [5] Станиславский А. Л. К истории второй «окружной» грамоты Василия Шуйского // Археографический ежегодник за 1961 год. М., 1962. С. 134—135.
  • [6] См.: Библиография трудов по отечественному источниковедению и специальным историческим дисциплинам, изданных в XVIII в. М., 1981. С. 145. (№ 19.) 2 Хорхордина Т История Отечества и архивы: 1917—1980-е гг. М., 1994. С. 38—39. 3 Истпарт — Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП (б). 4 Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 396.
  • [7] Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 290. 2 НКИД — Народный комиссариат иностранных дел. 3 Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 353. 4 Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. М., 1995. С. 150—151.
  • [8] В. И. Ленин, КПСС и партийные архивы : сборник документов. М., 1989. С. 18. 2 Копылова О. Н. В поисках «Спецкартотеки» ГАУ НКВД СССР // Отечественные архивы. 2000. № 1. С. 31—37. 3 Ковчинская С. Г. Из истории использования документов Центрального государственного (Особого) архива СССР в 1946—1965 гг. // Актуальные вопросы истории, политики и права: материалы межведомственной научно-практической конференции 25—26 апреля 2006 г. Петрозаводск, 2006. С. 121—124.
  • [9] Лацис О. Неуслышанное предупреждение: в 70-е годы власть имущие не хотели слышать даже робких реформаторов // Известия. 1993. TJ августа. С. 5 ; Черкасов П. П. ИМЭМО: портрет на фоне эпохи. С. 462—463. 2 Подробнее см.: Козлов В. П. Тайны документальных фальсификаций, или Обманутая, но торжествующая Клио: анализ подделок документальных исторических источников по истории России в XVIII — начале XXI века. М., 2015.
  • [10] Спасский Г. И. Сибирская летопись Саввы Есипова // Сибирский вестник. 1824. Ч. 1. С. 154—155.
  • [11] Подробнее см.: Козлов В. П. Тайны документальных фальсификаций... С. 568— 579.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >