Полная версия

Главная arrow Этика и эстетика arrow Деловая этика

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

Глава 3. Преемственность деловой этики в россии и за рубежом: история и современность

Различные исторические периоды в развитой народов и цивилизаций представляют собой пространства воплощения и живой опыт реализации конкретных концепций морали. Особую роль здесь играют нравственно-экономические концепции, которые позволяют понять материально-экономические особенности развития социума. Следует отметить, что эффективное предпринимательство для того, чтобы не потерять органическую связь истории и современности, должно использовать богатое историческое и теоретическое морально-нравственное наследие, учитывать конкретные концепции морали и их культурно-историческое воплощение.

3.1. Нравственно-экономические концепции как основания деловой деятельности

Возникновение первых нравственно-экономических идей следует отнести к глубокой древности, известны такие профессионально-этические произведения как "Клятва Гиппократа", нравственные установления жрецов, исполнявших судебные функции и др.

В период позднего Средневековья XI—XII вв. возникло ремесленное разделение труда в условиях становления цехов, в уставах которых появился ряд нравственных требований по отношению к профессии, характеру труда, коллегам. Повседневный опыт, необходимость регулировать взаимоотношения людей той или иной профессии приводили к осознанию и оформлению определенных требований профессиональной этики.

Само понятие "деловой человек", предприниматель, связано со словом industria, означавшим уже в эпоху Возрождения, когда оно вошло в языковой обиход, не просто прилежание, трудолюбие, деятельность как таковую, но, прежде всего, инициативу хозяйственного субъекта, поиск им новых возможностей, собственно предприимчивость, сообразность действий с конечной выгодой. Пикколо Макиавелли допускал использование любых средств, даже выходящих за рамки общепринятой морали, оправдывая это необходимостью утверждения неограниченной власти.

Впервые понятие "профессиональное призвание" в светском значении применил Мартин Лютер при переводе "Книги Премудрости Иисуса..." Здесь речь не идет о свободном выборе профессии и ответственности за этот выбор, являющийся божественным промыслом. Для Лютера отношение к труду как призванию противоположно бессмысленным аскетическим монашеским упражнениям. "Каждый должен быть послушен тем трудом, которым покарал его Господь". Однако призвание — это не только смирение со своей участью, но прежде всего добросовестный труд, и ответственность за отношение к труду полностью лежит на самом человеке. В определении призвания, несомненно, присутствует иррациональный момент, который и придает профессии этический смысл. Призвание одновременно характеризует выбор профессии с точки зрения ее значения для человека и освящает выбор ориентацией на некий абсолют, находящийся вне индивидуального сознания.

На рубеже Нового времени великие географические открытия, появление машинного производства, создание международной банковской системы привели к глубоким структурным изменениям во всей общественной системе, из монолитного социума стали выделяться функциональные подсистемы. Наряду с политикой, правом, наукой, воспитанием, выделилась и экономика, что привело к неожиданному результату: самоорганизующиеся автономные подсистемы начали вырываться из-под контроля принятых до того регулятивных средств — традиций, обычаев, ритуалов, которые воспринимались как заповеди, скрижали, заветы. Мораль стала отделяться от пестрых обычаев, обычного права, многочисленных локальных сводов поведенческих правил и стала кристаллизоваться в качестве универсального способа регуляции и ориентации поведения[1].

В начале XVIII в. возобладало понимание делового человека, бизнесмена, хозяина своего дела, homo oikonomos, как расчетливого эгоиста, своекорыстно ориентированного и хорошо осведомленного социального "атома" в сфере хозяйственной деятельности. Английский философ и экономист Бернард Мандевиль, выражая позицию меркантилизма, в книге "Басня о пчелах, или Пороки частных лиц — блага для общества" (1714 г.) доказывал, что добродетель наносит ущерб коммерческому и интеллектуальному прогрессу государства, а общество, решившее ради сбережений расстаться с роскошью и сократить вооружения, ждет печальная участь: "Для счастья общества... необходимо, чтобы большая его часть пребывала в невежестве и нищете"[2].

Адам Смит, которого по праву можно назвать "отцом этики бизнеса", взаимодействие личных и общественных интересов, регулируемое рыночными механизмами, представлял так: "Не на благосклонность мясника, булочника или земледельца рассчитываем мы, желая получить обед, а на их собственную заинтересованность; мы апеллируем не к их любви к ближнему, а к их эгоизму, говорим не о наших потребностях, а всегда лишь об их выгоде"[3].

Однако только осознание общечеловеческого, общекультурного значения поставленных целей, по Смиту, делает профессиональную деятельность морально осмысленной, именно в этом состоит "невидимая рука" рынка. "Каждый отдельный человек старается употребить свой капитал так, чтобы продукт его обладал наибольшей стоимостью. Обычно он и не имеет в виду содействовать общественной пользе и не сознает, насколько содействует ей. Он имеет в виду лишь собственный интерес, преследует лишь собственную выгоду, причем в этом случае он невидимой рукой направляется к цели, которая не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действенным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится служить им".

Смит разработал теорию нравственных чувств (как противоположности рационализму), которой надлежало дополнить экономическую теорию. Более того, при этом он ставил "человека нравственного" впереди "человека экономического". Разделяя позиции сентименталиста в этике, Смит полагал, что человеку "от природы" свойственны чувства взаимной симпатии и концентрация этих чувств, добродетелей, верности общечеловеческим нормам и т.п. в нравственности предпринимателя предшествует происхождению "богатства народов". Он был поборником нравственных отношений между людьми, призывал их к согласованию частных и общественных интересов, к соблюдению правил честной конкуренции, к защите социальной справедливости.

Карл Маркс, выступая с гуманистических позиций против эгоизма капиталистического строя, указывал на присущее тому экономическое отчуждение, которое состоит в том, что "мое средство существования принадлежит другому, что предмет моего желания находится в недоступном мне обладании другого, так и в том, что каждая вещь сама оказывается иной, чем она сама, что моя деятельность оказывается чем-то иным и что, наконец... надо всем вообще господствует нечеловеческая сила"[4] — сила материального богатства и неконтролируемых социально-экономических обстоятельств.

Человек отчуждается от результатов своего труда, сама его деятельность теперь ему уже не принадлежит, в результате он чувствует себя "свободно действующим только при выполнении своих животных функций — при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т.д., — а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным". Человек, тем самым, свою сущность превращает "только лишь в средство для поддержания своего существования".

Немецкий социальный мыслитель Макс Вебер создал теорию преобладания духовной сферы над экономической, в основе которой лежит "вторжение нового духа" в деловую деятельность, а именно "духа современного капитализма".

Вебер пришел к выводу, что экономика процветает в странах, населенных в основном протестантами, поддерживавшими и культивировавшими этические нормы, которые он назвал протестантской этикой. Свободное от работы время протестанты тратили также на работу, которую считали средством спасения души, а чистый досуг оценивали как бессмысленную трату времени, грех перед Богом.

Решающий для проникновения нового духа в экономическую жизнь сдвиг совершался, как правило, не отважными и беспринципными спекулянтами или авантюристами, которых мы встречаем на протяжении всей экономической истории, не обладателями "больших" денег, а людьми, прошедшими суровую жизненную школу, осмотрительными и решительными одновременно, сдержанными, умеренными и упорными по своей природе, полностью преданными делу, со строго буржуазными воззрениями и принципами. Адекватной подобному деловому образу жизни должна быть скорее некая негативная направленность, способность освободиться от власти традиций, т.е. нечто близкое либерально-просветительским устремлениям. И это в целом верно для нашего времени, когда связь между жизненным укладом и религиозными убеждениями обычно либо полностью отсутствует, либо носит негативный характер[5].

Вернер Зомбарт предлагает другой подход, выделяя в духе капитализма два мировоззренческих пласта, обладающих внутренней противоречивостью, неоднородных ценностных начала. Во-первых, героическое, беспокойно-фаустовское начато, избыточно витальный дух раннего предпринимательства, который ему симпатичен своей ренессансной человечностью, и, во-вторых, прозаически бескрылый мещанский дух деловитости, методичности, расчетливости "святой" хозяйственности зрелого капитализма.

Американский экономист Торстейн Веблен в своей теории потребления праздных классов указывал еще в конце XIX в., что благодаря экономическим успехам монополистического капитализма создалась полная возможность для крупной буржуазии обеспечить высокую норму производственного накопления и при расточительном потреблении. Как показал Веблен, в поведении "праздного класса" огромную роль играют те нормы, правила, ценностные ориентации, которые результируют престижное, элитарное и расточительное потребление, имеющее мало общего с рациональными действиями, если под "рациональностью" иметь в виду расчетливость, способность к тщательной сбалансированности убытков и "прибытков".

"Если бы, как иногда полагают, стимулом к накоплению была нужда в средствах существования или в материальных благах, тогда совокупные экономические потребности общества понятным образом могли быть удовлетворены при каком-то уровне развития производственной эффективности, но, поскольку борьба по сути является погоней за престижностью на основании завистнического сопоставления, никакое приближение к определенному уровню потребления невозможно"[6].

Веблен подробно анализирует и подвергает критике идеологию и психологию представителей праздного класса. Он считает, что, поскольку владение собственностью, праздность и расточительное потребление стали атрибутами именно господствующего класса и только его (другие члены общества вынуждены были работать и ограничивать свое потребление), постольку они заняли главное место в системе ценностей "праздного класса", сделались почетными. Владение большей собственностью означало более высокий престиж, более высокое положение в обществе, поэтому представители класса собственников стремились демонстрировать свое богатство; праздный образ жизни и "демонстративное потребление", по мнению Веблена, есть важнейшие свойства "праздного класса".

Имеет интересные особенности идея экономики дара, которую начал разрабатывать племянник Э. Дюркгейма, социолог Марсель Мосс. Он считал, ссылаясь на А. Смита, Д. Рикардо, К. Маркса, что европейское общество основано на экономике накопления, в то же время показывал примеры противоположного по сути отношения к потреблению, которое демонстрировали североамериканские индейцы с их экономикой дара (расточительства). Краеугольным камнем экономики дара является потлач[7].

По словам Mocea, индейцы сжигают целые ящики рыбьего жира, дома и огромное множество одеял, разбивают самые дорогие медные изделия, выбрасывают их в водоемы, чтобы подавить, унизить соперника. Отдавать — уже значит разрушать. Часть ритуалов дарения включает разрушения. Разрушение в собственном смысле составляет, по-видимому, высшую форму траты. Ее называют "убивать собственность". Если собственность убивают, то это поэтому, что у нее есть жизнь[8].

Потребление и разрушение в процессе потлача действительно не знают границ. Иногда от человека требуется истратить все, что у него есть, и ничего не оставлять себе. Тот, кому предстоит стать самым богатым, должен быть самым безумным расточителем. В ряде случаев вещи даже не дарят, а просто разрушают, не стремясь создать даже видимость желания получить что-либо обратно. По своей природе это обмен был качественно отличен от товарообмена. Суть дарообмена заключается в созидании новых или поддержании уже существующих социальных связей между индивидами или группами индивидов. Данная связь, как правило, устанавливается по инициативе одной из сторон, которая предлагает другой дар, принятие же дара означает установление связи. В качестве дара может выступить вещь, которая нужна получателю. Однако он принимает дар, даже если вещь ему абсолютно не нужна, ведь отказ от дара рассматривается как оскорбление. Если человек принимает дар, то приобретает друга, а, отказавшись, наживает врага.

Французский философ Жорж Батай продолжил исследование экономики дара, делая основной упор на понимании потлача как социального жертвоприношения.

Батай вводит термин "политэкономии траты", противостоящей экономике потребления и накопления. В основе религии и искусства лежит отказ от разумного принципа накопления и экономии, формирующего запреты и требующего нарушать их во время праздников или представлений.

По мнению Батая, во все времена и во всех типах обществ существовало "уничтожение" избыточных продуктов производства или энергии, которые либо истреблялись, либо преобразовывались в определенные артефакты. "Если мы не в силах уничтожать избыточную энергию, то она не может быть использована; и тогда, словно дикое, не поддающееся дрессировке животное, она сама уничтожает нас, мы сами расплачиваемся за неизбежный взрыв". Это истребление богатства связано с чувством проклятия "проклятая частью"[9].

Потлач, как и торговля, является средством оборота богатств, но он исключает торг. Чаще всего это торжественное дарение значительных богатств, преподносимых вождем своему сопернику с целью унизить, бросить вызов, связать обязательством. Получивший дар должен смыть с себя унижение и принять вызов, ему необходимо выполнить обязательство, полученное вместе с даром; он может ответить немного позднее только новым потлачем, более щедрым, чем первый: он должен расплатиться с лихвой.

Таким образом, дар оказывается противоположностью того, чем он казался: дарение — это очевидная потеря, но она приносит явный выигрыш тому, кто теряет. Чувством приобретения — приобретения власти — и победы обладает лишь тот, кто отдаривается.

Батай отмечает, что капитализм — это как бы безоговорочное вручение себя вещам, но не задумывающееся о последствиях и не видящее ничего за ними. Для обычного капитализма вещь (продукт или производство) не является, как для пуританина, тем, чем он сам становится и хочет стать; если вещь и находится в нем самом, если он и сам есть вещь, то это как Сатана вселяется в душу одержимого, не знающего об этом, или же как одержимый, не ведая того, сам является Сатаной. Самоотречение, которое в кальвинизме было утверждением Бога, являлось своего рода недостижимым идеалом; оно могло быть делом определенных лиц, способных навязывать другим ценности, с которыми они идентифицировались, но в каждом таком случае исключение подтверждало правило.

Видный экономист Дж. Кейнс, не обращаясь к идее Бога, а отталкиваясь от философии рационализма, утверждал, что экономика должна руководствоваться системой нравственных ценностей как необходимых норм, па которых должны строиться экономическая теория и хозяйственная деятельность. Он считал, что экономическая теория является "нравственной дисциплиной", "частью этики" и должна способствовать продвижению общества к гуманизму[10]

Э. Фромм считал, что глубинными принципами человеческого существования являются бытие и обладание, преобладание одного из которых определяет различия в индивидуальных характерах людей и типах социального характера. Отталкиваясь от этой мысли духовно-нравственные ценности российского общества можно обозначить как традиционные ценности бытия, а модернизированные ценности потребления — как ценности обладания[11].

Английский экономист Э. Шумахер в книге "Меньше — лучше: экономика как человеческая сущность" показывает, что развитие общества должно быть подчинено реальным потребностям человека. "Экономика как суть жизни — это смертельная болезнь, — пишет Шумахер, — потому что неограниченный рост ее не подходит ограниченному миру. Все великие учителя человечества внушали людям, что экономика не должна составлять суть жизни; и сегодня совершенно очевидно, что она не может быть таковой. И если возникнет желание более подробно описать эту смертельную болезнь, то можно сказать, что она похожа на наркоманию или алкоголизм. И не столь уж важно, в какой именно форме проявляется эта пагубная привычка, чего в ней больше — эгоизма или альтруизма, и удовлетворяется ли она откровенно материалистическим путем или находит для этого какие-то другие, более утонченные — художественные, научные или культурные — способы. Яд останется ядом даже в блестящей упаковке... Но если пренебрегают духовной культурой, внутренней культурой Человека, то такой ориентации больше соответствует эгоизм, а не любовь к ближнему"[12].

Сказанное подчеркивает тот факт, что без развития духовно-нравственной составляющей общества, всякое экономическое развитие будет превращаться в дегуманизацию социальных отношений, в безудержное потребление духовно пустых оболочек товаров, в бесконечное насыщение материальными наслаждениями.

Особую актуальность приобрели в конце XX в. направления, которые получили общее название "постмодернизм" в силу их критики современности. Вся духовная культура человечества рассматривается постмодернизмом как совокупность художественно-этических текстов, не имеющих объективного содержания. Смыслы текстов равноценны, язык полифоничен, их научный рационализм является не познанием истины, а средством эстетической выразительности. Поэтому претензии рационализма, в том числе и в этике, на особую власть, какое-либо исключительное положение совершенно аморальны, ибо ведут человечество в тупик.

Представляет большой интерес постмодернистская позиция семиотического (знакового) потребления французского мыслителя Жана Бодрийяра.

Люди в современном обществе материального изобилия окружены не столько, как это было во все времена, другими людьми, сколько объектами потребления. Их повседневное общение состоит не в общении с себе подобными, а в получении, в соответствии с растущей статистической кривой, благ и посланий и манипуляции с ними, начиная с очень сложного домашнего хозяйства и десятков его технических рабов вплоть до "городского оборудования" и всей материальной машинерии коммуникаций и профессиональных служб, вплоть до постоянного зрелища прославления объекта в рекламе и в сотнях повседневных посланий, исходящих от СМИ, заполненных бессмысленным кишением неопределенно навязчивых гаджетов и символическими психодрамами, которые предлагают ночные темы, преследующие нас даже в наших мечтаниях[13]. Богатство, "изобилие" являются в действительности только накоплением знаков счастья.

Бодрийяр сделал акцент на исследовании не производства, а потребления, особенностей его проявления в Америке. Америка превращается в социальную пустыню, в мир китча, в котором исчезают эстетические и высокие ценности[14]. Предметы потребления являются частью знаковой системы, когда люди потребляют предметы, они потребляют и знаки. Люди перестают различаться по социальному происхождению или положению. Основой их дифференциации становятся потребляемые ими знаки.

Индивидам может казаться, что, имея деньги, они могут приобрести все, что угодно, все, что они могут захотеть. Но дело-то в том, что они могут захотеть лишь то, что потребляет группа, к которой они принадлежат, точнее, то, что диктует характерный для данной группы код сигнификации. В этом-то весь смысл потребительского общества: людям кажется, что они полностью свободны в потреблении, но в действительности код сигнификации ограничивает их свободу. В обществе постмодерна люди не покупают то, в чем они нуждаются. Скорее, код контролирует и принуждает их делать те или иные покупки. Предметы утрачивают функцию полезности. Потребительская стоимость заменяется символической: индивиды начинают приобретать товары, потому что те являются символами престижа, власти, благополучия

В потребительском обществе нет таких символов, которые бы не были товаром, не производились, не обменивались и не продавались. Символический обмен отличается от обмена экономического: он не предполагает прямой обмен товаров; взаимодействие обменивающихся ничем не ограничено и является разрушительным. Это кладет конец прежним отношениям между капиталистами и рабочими, на смену приходят отношения между террористом и заложником.

Французские постмодернисты Жиль Делез и Феликс Гваттари представили собственное понимание основ общества потребления как создания и напряженной работы машин желания.

По мнению Делеза и Гваттари, желания являются производительной силой, они лежат в базисе исторического процесса, и без них невозможно представить экономику капитализма. Реклама превращает на бессознательном уровне наши желания в смысл нашего существования. Деньги нужны для того, чтобы их тратить на осуществление желаний. Таким образом, социальная деятельность для таких машин желаний — это источник доходов для удовлетворения своих желаний. "Объективным бытием желания является Реальность как таковая. Желать — значит производить, производить реально. Желание производит реальность, производство желания есть не что иное, как общественное производство"[15].

Состоит ли смысл существования в увеличении количества денег, в обретении власти, в карьере, в получении престижной должности, в удачном браке, в рождении детей? Все эти максимальные жизненные задачи складываются, как мозаика, из мелких и прозаических желаний: покупки квартиры и машины, поиска рабочего места с хорошей заработной платой, заботы о своей внешности, приобретении модной одежды и дорогой косметики и т.д. Если бы смысл жизни состоял, например, в приобретении автомобиля или привлекательной внешности путем пластической операции, то осуществление этих желаний было бы равносильно смерти. Спасает лишь желание нового автомобиля еще более современной и дорогой марки или еще одной операции, возвращающей молодость и красоту. Если жизнь человека наполнена такими желаниями, значит, он умер — превратился в машину желаний. Тысячи "машин желания" в своей схематической вселенной создают потоки потребления. Изменчивый общественный массив желаний — "тело без органов" (ТБО), поскольку желание может принимать столько форм, сколько существует воплощающих его индивидов, постольку желание ищет новые каналы и различные комбинации для своей реализации, формируя новое ТБО для каждого отдельного случая.

Может наступить момент, когда процесс накопления и замены одних образов на другие перестает устраивать человека и тот осознает его сходство со смертью. В современном мире реклама дает нам образы, как галлюцинации наших желаний, она формирует общественное мнение, представления о престижности, привлекательности, красоте. А с готовыми образами можно не думать и не выбирать, с ними все просто — их нужно потреблять.

В эпоху постмодернизма человек уже не ощущает зазора между вещью и существованием, человека в сущности уже и нет, как нет вещи и существования, а есть машина желаний, бесконечно желающее желание.

Постмодернистская философия с ее отказом от логоцентризма и деконструкцией классических и модернистских философских построений разрушает традиционный просветительско-нормативный образ этики как этики абстрактных моральных принципов и всеобщих ценностей формального характера. В то же время в русле свойственного постмодернизму пафоса единичности, открытости, ситуативности предполагается дальнейшее слияние этики с живым моральным опытом человека и общества, что в отдельном индивидуальном проявлении делает этику плюралистичной, многоликой и личностной.

  • [1] Бакштановский В. И., Согомонов Ю. В. Дух предпринимательства в современной России. С. 47-48.
  • [2] Mandevillc В. The Fable of the Bees: Or private vices, public benefits. Oxford : Clarendon Press, 196G. P. 287-288.
  • [3] Смит Л. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 76.
  • [4] Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 г. // Маркс К.. Энгельс Ф. Собр. соч. в 50 т. М.: Изд-во политической литературы, 1974. Т. 42. С. 137.
  • [5] См.: Вебер М. Избранное: Протестантская этика и дух капитализма. М.: Российская политическая энциклопедия, 2006. С. 37—38.
  • [6] Веблен Т. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984. С. 80.
  • [7] Потлач (на языке племени индейцев путка — обмен дарами) ритуал взаимного одаривания, празднество, на котором его устроитель раздает гостям все (буквально все) нажитое имущество.
  • [8] Мосс М. Очерк о даре // Общества. Обмен. Личность: Труды но социальной антропологии. М. : Восточная литература, 1996. С. 98.
  • [9] Батай Ж. Проклятая часть. М. : Гиозис ; Логос, 2003.
  • [10] См.: Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс, 1968. С. 498-501.
  • [11] Фромм Э. Иметь или быть. М.: ACT ; Астрель ; Полиграфиздат, 1990. С. 136.
  • [12] Schumacher Е. F. Small is Beautiful: Economics as if People Mattered. London, 1973.
  • [13] См.: Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Культурная революция ; Республика, 2006'
  • [14] См.: Бодрийяр Ж. Америка. СПб.: Владимир Даль, 2000.
  • [15] Делез Ж.. Гваттари Ф. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>