Полная версия

Главная arrow Философия arrow История философии

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

Рене Декарт

Вехи биографии

Репе Декарт (1596–1650) (латинизированное имя – Картезий) родился во Франции, в провинции Турень (ныне она называется Декарт), в местечке Лаэ. Получив блестящее образование (он закончил иезуитский колледж), будущий великий французский философ некоторое время послужил в армии (образование, т.е. знание математики и естественной философии позволило ему служить в элитных но тем временам войсках – в артиллерии), по, не сделав военной карьеры и не прельстившись карьерой академической, поселился в Голландии, предпочтя независимость устроенности. Там и были им написаны труды, составившие его славу: трактаты по философии, математике, физике и физиологии. Несмотря на то, что Декарт прославил свое имя уже при жизни, легкой его судьбу назвать нельзя: его сочинения попали в список произведений, запрещенных Священным оффициумом церкви, а преподавать его философию было запрещено в некоторых университетах Европы, так что без покровительства высокопоставленных особ Декарту грозили бы самые серьезные неприятности. Умер Декарт в Швеции в 1650 г., предположительно от пневмонии.

Основными философскими сочинениями Декарта являются Meditationes de prima philosophia (Размышления о первой философии) и Principia Philosophiae (Первоначала философии). Философское учение Декарта задумано и исполнено как предельно простое, т.е. внятное всякому, кто обладает естественным светом ума. Речь идет буквально о двух вещах: вещи мыслящей и вещи протяженной. Первая (лат. res cogitans) обнаруживается в опыте радикального сомнения: с чем бы мы ни имели дело, мы вправе усомниться в его истинности, т.е. неиллюзорности. Если это некий чувственный опыт, то чувства нас, бывает, обманывают, а то, что способно нас обмануть, Декарт, ради строгости и последовательности размышления, предлагает принимать за ложное. Высказывания, с которыми мы встречаемся в книгах или слышим от собеседников, даже если и способны вызвать наше горячее одобрение, могут противоречить одно другому, следовательно, и их мы должны принять за ложные. Математические положения, которые, казалось бы, не вызывают сомнений ни у кого здравомыслящего, все же могут быть заподозрены в неистинности. Ведь дело вполне может обстоять таким образом, говорит Декарт, что все мысли, чувства, соображения и порядок счета внушаются нам неким всесильным обманщиком, который заставляет нас принимать ложь за правду. Следовательно, мы не можем быть уверены даже в том, что 2 и 2 составляют в сумме именно 4, ведь у нас нет гарантии, что в действие ума, представляющееся нам самым понятным, не вмешался этот самый злокозненный дух. Но как только мы признаем, что нет ничего несомненного, мы, говорит Декарт, тут же и увидим твердую почву: сколько бы я ни сомневался, я не могу усомниться в самом сомнении, ведь для этого мне потребуется оно само, то самое действие ума, которое и приводит к возможности заподозрить нечто в иллюзорности.

Положение "я мыслю, следовательно, я существую" (знаменитое cogito ergo sum) является абсолютно достоверным. Об этом мыслящем я (на латинском языке вполне допустимо "я" назвать вещью, res) мы знаем немного: оно мыслит себя мыслящим, оно существует, оно не имеет какой-то истории или определенных чувственных качеств. И тем не менее всякий, кто мыслит, т.е. тот, кто усомнился хотя бы однажды в истинности всего, что прежде принимал за само собою разумеющееся, способен о себе сказать я – вещь мыслящая, я есть тот, у кого есть по крайней мере одна ясная и отчетливая идея меня самого.

Помимо вещей мыслящих нам известны и другие. Для демонстрации этого Декарт прибегает к примеру с кусочком воска: он обладает определенным цветом, весом, формой, твердостью и запахом. Если мы нагреем его, то все перечисленные качества в нем изменятся, и тем не менее это будет все тот же кусочек воска. Единственное, что осталось неизменным – это его протяженность (лат. extensio), сорасположенность одной части подле другой. Телесные, т.е. протяженные вещи, зависимы от ума: протяженность мы не воспринимаем непосредственным чувственным образом, она воспринимается умом, и чтобы понять, что такое протяженная вещь, нужно сначала понять, что такое вещь мыслящая, поэтому Декарт и утверждает, что ум познать легче, чем тело. Протяженные вещи не имеют общих определений с мыслящими, это два разных способа быть – это обстоятельство и давало повод последующим комментаторам говорить о "дуализме" декартовой системы. И хотя никакого дуализма у Декарта все же нет (поскольку протяженное подчинено мыслящему, а дуализм предполагает равнозначность), картезианский способ описания телесного открыл возможность новой, механистической физики, которая занимается вещами только в той мере, в какой они не одушевлены.

И все же, продолжает Декарт, хотя мы и имеем уже дело с несомненной реальностью (латинский термин realitas образован от уже знакомого нам res), все же мы не знаем причины, по которой вещи, как мыслящие, так и протяженные, сохраняются от одного момента к другому: пока я мыслю, я уверен в своем существовании, по как только отвлекаюсь, перенося внимание на другой предмет или, например, засыпая, я, говорит Декарт, не замечаю в себе никаких усилий, чтобы длить собственное бытие. Причина этой длительности – не я сам. Должна быть некая сила, длящая вещи в их бытии ежемоментно. Это предположение Декарт и подтверждает, осуществляя доказательства бытия Бога. Первое строится таким образом: у меня есть идея совершенного существа, а сам я, поскольку несовершенен, не могу быть причиной этой идеи, ведь в следствии реальности нс может быть больше, чем в причине (так, если мы красим синей краской стену, то синевы на стене не больше, чем в краске). Следовательно, причиной идеи совершенного существа может быть только само это совершенное существо. Этот аргумент в пользу божественной экзистенции принято называть гносеологическим.

Декарт приводит и другой, онтологический аргумент: Бог есть совершеннейшее существо, а бытие, сравнительно с одной только возможностью существования, есть совершенство, следовательно, поскольку совершенное существо наделено всеми возможными совершенствами, постольку Богу присуще существование, он есть такая сущность, которая вне существования. Идею Бога Декарт называет врожденной: не так, что, рождаясь, мы уже обладаем идеей Бога, а в том смысле, что каждый размышляющий ясным и отчетливым образом с неизбежностью обнаружит эту самую идею в уже готовом виде. Кроме врожденных идей, мы также имеем дело с благоприобретенными (все идеи опыта) и самостоятельно созданными (когда мы сочленяем две идеи или более, результат принимая за единство; здесь примером служат кентавры, гиппогрифы и прочие наши фантазии). Не всякий вымысел обязательно ложен, но если мы научимся различать, с какими именно идеями имеем дело, наше познание станет более упорядоченным. Помимо идеи Бога, к врожденным Декарт также причисляет идею мыслящей вещи, идею тождества и другие – те, которые мы не могли бы обнаружить никаким эмпирическим способом. Полного перечня врожденных идей Декарт не приводит, да наше познание, говорит он, и нс нуждается в таком перечне, ведь для того, чтобы построить науку, нам уже достаточно обнаруженных идей.

Теперь, доказав существование Бога, мы можем доверять и познанному в вещах, как мыслящих, так и протяженных: если мы мыслим ясно и отчетливо, то нет причины, по которой мы принимали бы ложь за правду, ведь Бог правдив (лат. veracitas), он не стремится сделать нас сверхъестественно заблуждающимися перед лицом очевидности, потому познанное нами хорошо, т.е. несомненным образом будет соответствовать общему порядку творения. Теперь мы способны не только установить начальную точку аподиктической науки, но и разворачивать ее, приумножая наше знание. Бытие Бога – центральный элемент картезианской доктрины, и без него не имеет смысла ни психология, ни математика, ни физика Декарта.

Если Бог не стремится ввести нас в заблуждение, да и сами мы не стремимся ко лжи, тогда как возникают ошибки? Их источник не располагается ни в чувствах (сами по себе чувства лгать не могут: даже если на улице жарко, а я чувствую озноб, то мое самочувствие – не заблуждение), ни в уме, мы только что это доказали. Декарт отвечает так на эго затруднение: в познании участвует не только ум как способность согласования, но и воля, т.е. умение одобрить или отвергнуть, без воли не обходится никакой, даже простейший акт знания. Если наш ум конечен, то воля беспредельна: каков бы ни был предмет, существующий или только воображаемый, мы готовы сказать, нравится нам он или нет. Воля, утверждает Декарт, в нас, конечных познающих существах, ничем нс отличается от воли божественной. Именно эта несоразмерность бесконечной воли и конечного ума и заставляет нас заблуждаться, мы всегда склонны одобрить или отвергнуть нечто прежде, чем как следует поймем, с чем мы имеем дело. И единственный способ избежать заблуждений – нс спешить, т.е. пересматривать проделанные шаги размышления, перепроверяя каждый из них (эту процедуру Декарт также называет энумерацией идей), помня о собственном свойстве, которое нельзя назвать недостатком, скорее избытком: склонности одобрить или осудить нечто прежде, чем ясно и отчетливо поймем.

Положения картезианской доктрины не раз подвергали критике его современники и ближайшие последователи: Гоббс возражал против декартовского понимания субстанции, Локк подверг подробнейшему критическому разбору его учение о врожденных идеях, Лейбниц посвятил особую работу критике философии Декарта, в которой возражает против и отдельных метафизических, и физических тезисов, на этом же поле играли и Спиноза, и Мальбранш. И все же, именно потому, что сочинения французского философа-отшельника вызвали столь обширный отклик и всякое сколько- нибудь заметное философское построение вынужденно было считаться с работой, проделанной Декартом, философию Нового времени (от Гоббса до Канта) мы можем называть картезианством. Сочинения Декарта оказываются ключевым пунктом и для немецкого идеализма, и для французского Просвещения. Ни феноменология, ни экзистенциализм – мощнейшие философские направления, серьезнейшим образом изменившие и науку, и повседневность в XX в., – немыслимы без Декарта. Русскоязычному читателю повезло: одними из лучших проводников в мысль Картезия являются сочинения отечественного философа М. К. Мамардашвили.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>