Полная версия

Главная arrow Политэкономия arrow История экономических учений

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

16.3. Российская экономико-математическая школа в 1920-е и начале 1930-х годов

При обращении к эпохе 1920-х годов важно удержаться на той точке зрения, что это время, с одной стороны, значительно отличается от дореволюционного периода развития экономической мысли, а с другой – сохраняет с ним преемственность. Если первый аспект позволяет различить "первое поколение" (см. выше параграфы 16.1–16.2) и "второе поколение" экономистов-математиков, то второй необходим для понимания единства аналитической традиции в России и непрерывности ее поступательного развития.

Исторический экскурс

Второй этап развития российской экономико-математической школы протекал с 1917 г. до середины 1930-х гг. Тематически он уже не был связан с осмыслением органического синтеза трудовой теории ценности и теории предельной полезности (хотя интерес к теме поощрялся, например, в Кондратьевском Конъюнктурном институте при Наркомфине), а также с непосредственным отношением к "Капиталу".

Вследствие назревших практических задач государственного планирования в СССР изменился и характер поисков экономистов-математиков. Представители второго этапа опираются больше на построения своих ближайших предшественников – экономистов первого этапа, нежели на классических авторов политической экономии. Среди классических авторов постепенно начинает господствовать Маркс, что было своеобразной установкой эпохи 1920-х гг. Ее не избежали даже такие видные представители экономико-математического направления, как Г. А. Фельдман, П. И. Попов (одно время директор ЦСУ), В. Г. Громан, В. А. Базаров, А. А. Богданов- Малиновский, Е. А. Преображенский, Μ. М. Баренгольц и др.

Для того чтобы сориентироваться в пестрой палитре течений эпохи 1920-х гг., когда по меткому замечанию академика С. Г. Струмилина (1877–1974) "каждое крупное исследование содержало математическую обработку предмета", учтем следующее обстоятельство. Экономисты- математики стремились отразить реалии не столько тогдашнего социализма (плановая система виделась им более простой с математической точки зрения), сколько тогдашнего капитализма, для чего они постоянно обращались к западным образцам. В свете этого ограничимся рассмотрением предметной области хозяйственного кругооборота, что, разумеется, не исключает значимости других направлений.

Например, продуктивные исследования в области циклов и экономической динамики велись в уже упоминавшемся Конъюнктурном институте под руководством Н. Д. Кондратьева (А. А. Конюс, Д. И. Опарин, М. В. Игнатьев, Л. М. Ковальская, Я. П. Герчук, А. Л. Вайнштейн и др.). Пионерные работы в области дефицита и ресурсных ограничений, а также динамики капиталовложений осуществлялись В. В. Новожиловым (1892– 1970). Первая модель экономического роста, основанная на марксовых схемах воспроизводства, была построена Г. А. Фельдманом (1884–1958). В ней разработка схемы народнохозяйственного планирования сочеталась с реальной тогдашней практикой составления планов индустриализации. Сам Фельдман считал, что "совершенное планирование может быть осуществлено лишь на основе математически сформулированной теории"[1]. Он использовал свою модель, основанную на дифференциальных уравнениях, для плановых расчетов Госплана. Наконец, нельзя не отметить построение первого в мире межотраслевого баланса производства и распределения продукции (шахматного баланса) Союза ССР на 1923–1924 гг. группой статистиков во главе с П. И. Поповым. Идеи этого баланса были использованы впоследствии В. Леонтьевым в процессе создания метода "затраты – выпуск".

Итак, переходя непосредственно к проблематике хозяйственного кругооборота, мы можем увидеть, во-первых, характерный для российской экономической школы акцент на макроэкономических исследованиях (с креном в сторону социального анализа), и, во-вторых, преемственность с предшествующим поколением исследователей. Остановимся на рассмотрении идей таких ученых, как Н. Д. Кондратьев, В. В. Леонтьев, а также на работах Е. Е. Слуцкого 1920-х гг.

Важно запомнить!

По силе и значимости последующего влияния на экономическую науку XX столетия Василий Леонтьев (Wassily Leontief, 1905–1999) является, бесспорно, первым экономистом в указанную эпоху. Цикл его работ 1925–1936 гг., среди которых выделяется диссертация "Хозяйство как кругооборот" (Берлин, 1928: рус. перевод 2008), указывает не только на связь с идеями "Экономической таблицы" Кенэ (о чем много говорится в самых разных источниках), но и на творческую переработку илей Дмитриева, Борткевича, а также Туган-Барановского. Именно поэтому важно зафиксировать факт, который нередко до сих пор оспаривается на Западе: Леонтьев является выходцем из недр российской экономико-математической школы и ее вид- 11ым представителем.

До 1925 г. Леонтьев учился в России (Санкт-Петербургский университет). Но и после отъезда из России на стажировку в Берлине и Киле он не терял связи с российскими экономистами: его вторым научным руководителем по диссертации 1928 г. был Борткевич, в период 1930-х гг. в своих работах Леонтьев неоднократно ссылается на таких видных теоретиков аграрной мысли, как А. В. Чаянов (1888–1937) и Г. А. Студенский (1898– 1930)[2].

Леонтьев начал разработку своей концепции "затраты – выпуск" с девиза "Хозяйство как кругооборот". Однако помимо изучения "Баланса Союза ССР за 1923–1924 гг." перед Леонтьевым в общем смысле стояла задача понять глубинное устройство экономической системы[3]. У него перед глазами была статическая система хозяйственного кругооборота Й. Шумпетера из классической книги последнего "Теория экономического развития" (1912, рус. пер. 1982, 2007). Кроме того, имелись основополагающие построения Дж.-Б. Кларка, О. фои Бём-Баверка, И. Фишера. Материала для критического осмысления в теории капитала было более чем достаточно.

В диссертации "Хозяйство как кругооборот" (1928) Леонтьевым осуществлялся поиск нового языка, с помощью которого можно было бы описать систему кругооборота хозяйственных благ, поэтому эта система не количественная, а прежде всего "топологическая и таксономическая"[4]. В ней он фактически ввел ставшую впоследствии очень известной матрицу технологических коэффициентов.

Исторический экскурс

Согласно последним данным историографии, систему "затраты – выпуск" Леонтьев создал в период работы в г. Киле в Институте мирового хозяйства в самом конце 1920-х гг.[5] Там же существовала знаменитая "Кильская группа" (А. Леве, Г. Кольм, Г. Найссер, Ф. Буркхардт, А. Келер, а также Р. Нурксе и американский экономист российского происхождения Я. Маршак (Jacob Marschak, 1898–1977)). Эта группа, имеющая с российскими экономистами-математиками точки пересечения, стояла, как теперь выясняется, у истоков макроэкономики как науки еще до появления "Общей теории занятости, процента и денег" Дж.-М. Кейнса (1936). После эмиграции из Германии в 1933 г. на основе Кильской группы была образована Новая школа социальных исследований в Нью-Йорке, которая работает и сегодня.

В целом стоит отметить, что Леонтьев делал акцент на практической реализации метода "Экономической таблицы" Кенэ в сочетании с идеями общего экономического равновесия Л. Вальраса. Любопытно в этой связи сравнить Леонтьева и Харазова. Леонтьев не переосмысливает, по существу, физиократические идеи Кенэ, как это делал Харазов, а иод влиянием советского "Баланса 1923–1924 гг." и практических проблем нового времени ставит задачу применить "Tableau е́сопотщие" к реальной экономике, наполнить ее конкретным статистическим содержанием.

Еще один образец нетривиального осмысления экономическо-математических проблем обнаруживает творчество Е. Е. Слуцкого в период 1920-х гг. По внешним признакам он перешел к работе в области статистики: по его признанию, когда рушились основы капиталистического хозяйственного строя (в 1917 г.), "исчезала база" для тех проблем, которые волновали его как экономиста-математика.

После пионерной работы в области статистики (1922), которая впоследствии оказалась толчком для развития идей академика А. Н. Колмогорова, Слуцкий осуществляет возвратное движение в область статистической мысли, к идеям "Исследований о вероятности суждений" С.-Д. Пуассона (1837), и переосмысливает понятие случайности и закона больших чисел. Его новации отразились в началах эконометрики (1927), впереди работ Нобелевского лауреата по экономике 1969 г. норвежца Р. Фриша (R. Frisch, 1895–1973) и английского экономиста Дж.-У. Юла (J. U. Yul, 1871– 1951) в критике аксиоматики субъективной теории Бём-Баверка, а также в началах праксеологии (1925–1927), где он попытался выйти за пределы экономического детерминизма и перейти к исследованию неопределенности и ожиданий (за несколько лет до Кейнса и с большей глубиной, чем Ф. Найт).

Последним представителем экономико-математической школы указанного периода является виднейший российский экономист, автор концепции больших циклов экономической конъюнктуры Николай Дмитриевич Кондратьев (1892–1938). Он стремился к созданию теории экономической динамики, справедливо полагая, что классическая политическая экономия и первые школы маржинализма конца XIX в. представляют собой теории, изучающие в основном статику хозяйственных явлений[6]. Очевидно, что поэтому в своей первой статье из короткого, но яркого периода по проблеме циклической динамики он ограничился делением теорий на статические и динамические[7]. Тем больший интерес представляет процесс переосмысления Кондратьевым основ хозяйственного кругооборота как варианта структурной макроэкономики, и особенно в период интенсивного поиска им материальной основы больших циклов (1925–1928 гг.).

Мнение специалнета

В свете сопоставления Кондратьева с идеями российской экономико-математической школы важно иметь в виду две особенности его устремлений. Во-первых, Кондратьев всю сознательную жизнь искал продуктивный синтез экономической теории и статистики, во многом потому, что начинал с Санкт-Петербургской статистической школы (во главе с А. А. Чупровым) и не имел готовой парадигмы в экономической теории. Во-вторых, его собственные исследования нужно отделять от исследований возглавляемого им Конъюнктурного института (1920–1928). По существу, только уже находясь в заключении в Суздальском политическом изоляторе, Кондратьев сумел сосредоточиться на изложении главных идей своей жизни в области экономической динамики и построить одну из первых в мировой экономической литературе моделей экономического роста (1934)[8]. Материал "Бутырской рукописи" 1930– 1931 гг. и "Суздальских писем" 1932–1938 гг. дает в этой связи довольно обширный материал для выводов об основных направлениях его мысли.

С самого начала своего короткого цикла публикаций по проблеме больших циклов 1924–1928 гг. Кондратьев находился в русле американской традиции – Гарвардской школы. Конечно, не только потому, что Конъюнктурный институт создавался "по типу американских" (А. В. Чаянов). Уже в 1924 г. при обсуждении доклада Кондратьева экономист С. А. Первушин (1888–1966) указывал, что понятие конъюнктуры взято Кондратьевым у Дж.-Б. Кларка и что оно по существу статично. В программной статье "Большие циклы конъюнктуры" (1925), аргументация которой повторена в докладе 8 февраля 1926 г., новизна Кондратьева особенно бросается в глаза, если сопоставлять его подход и статистические методы с подходом и методами Уоррена Персонса (Warren Persons, 1878–1937). По меткому замечанию, Персоне считал циклические колебания, т.е. форму экономического развития, важнейшим конъюнктурным фактом, но при этом почти не затрагивал вопроса о "больших циклах". За работами именно Персонса, одного из основателей Гарвардской экономико-статистической школы, Кондратьев особенно тщательно следил, даже в Суздальский период, потому что они предлагали новые методы работы с временны́ми рядами, в частности методы выравнивания.

Действительно, в числе элементов конъюнктурной кривой Персоне, как и Кондратьев, называл общий тренд (определяемый на глаз), сезонные колебания и иррегулярные колебания. Похожей была и первичная обработка рядов: при определении уровня (вековой тенденции (secular trend)) оба избегали кривых высокого порядка, оба не давали экономической интерпретации полученной теоретической кривой (хотя Кондратьев задумывался о ее природе). Оба также не изучали эволюцию сезонных волн, но по разным причинам, и здесь тоже налицо было явное новаторство Кондратьева. Он элиминировал волны методом подвижной средней, тогда как Персоне использовал так называемый цепной метод с медианными звеньями. К статистике Персоне вообще относился инструментально, был против применения теории вероятностей в задачах статистического предвидения. В итоге Кондратьев был впереди Гарвардской группы статистиков с точки зрения методологии.

Мнение специалиста

Однако были два момента, которые не позволяли Кондратьеву успокоиться на достигнутом уже в середине 1920-х гг. Во-первых, "поистине удивительна глухота Персонса к теоретико-экономической стороне вопроса" (по замечанию статистика и поэта С. П. Боброва). Между тем проблема теоретического обоснования – или материальной основы больших циклов – встала перед Кондратьевым сразу же после его одноименного доклада в 1926 г., и прений по нему. Во-вторых, статистическая методология Персонса по существу исключала корреляционную связь в качестве инструмента анализа, которой, наоборот, придавалось решающее значение в биометрической школе К. Пирсона (К. Pearson, 1857–1936). К представителям последней в России относились А. А. Чупров, его ученики (особенно Н. С. Четвериков и О. Н. Андерсон), а также работавший в Киеве практически в одиночку Е. Е. Слуцкий. Эти школы разделяли не просто тонкости анализа конкретных кривых – противостояли друг другу фактически две разные философии. Кондратьев обратился к корреляционному анализу только во второй половине 1920-х гг., по существу же до 1928 г. (т.е. даты отлучения от руководства Конъюнктурным институтом) оставался в русле индексного метода.

Перейдем теперь ко второй стороне синтеза, т.е. проблемам экономической теории в их трактовке Кондратьевым в середине 1920-х гг. Здесь налицо две темы: разграничение проблем статики, динамики и конъюнктуры и поиск материальной основы больших циклов. После выдвижения гипотезы больших циклов Кондратьев, как уже отмечалось, переосмысливает понятия статики, динамики и конъюнктуры.

Абстрагируясь от статики и обращаясь исключительно к динамике, Кондратьев выделяет два вида динамических процессов. Во-первых, это эволюционные, т.е. необратимые процессы. Во-вторых, это процессы волнообразные – повторяющиеся, обратимые. Большие циклы представляют собой обратимые процессы, а тренд, или вековая тенденция, – необратимые. Последними ученый, но воле судьбы, займется только в Суздале (1932-1934).

Материальная основа больших циклов была в 1926–1928 гг. найдена Кондратьевым в изнашивании, смене и расширении основных капитальных благ, требующих длительного времени и огромных затрат для своего производства. Таковы крупнейшие постройки, сооружения значительных железнодорожных линий, прокладка каналов, крупные мелиоративные сооружения, подготовка кадров квалифицированной рабочей силы[9]. Здесь наблюдается характерное для российской экономико-математической школы явление: эта идея находит свое отражение в работах Харазова, который также размышлял о динамике производственной сферы.

Важно запомнить!

Инвестиции в основное производство, подчеркивал Кондратьев в 1925–1926 гг., должны быть рентабельными; процесс накопления на фазе подъема должен идти темпом, превышающим темп текущего инвестирования. Это значит, что норма прибыли в основном производстве, производящем капитальные блага, растет. Должен, однако, наступить период, когда удорожание капитала (вследствие либо непроизводительного его потребления, либо увеличения спроса на капитал) понизит темп накопления и приведет к снижению нормы прибыли. Тем не менее и стадия спада, согласно первой эмпирической правильности, служит для основного производства стимулом к новым техническим разработкам и усовершенствованиям, особенно при производстве базисных товаров[10].

Стало быть, в терминах экономиста-математика Харазова Кондратьев фактически доказывал, что рассмотренное в изоляции от внешнего мира производство базисных товаров вообще не знает снижения нормы прибыли, потому что в нем создается гигантский товарный излишек, излишек материально-вещественного и наукоемкого богатства. (Именно на этом основании Харазов критиковал Марксов закон тенденции нормы прибыли к понижению, причем нс только в формулировке Маркса, но и в контрформулировке Тугаи-Барановского.) Сокращение затрат в конце фазы спада важно именно в контексте наращивания излишка произведенной стоимости – когда товары еще не вынесены на продажу – над затраченной. Но тогда большие циклы есть не что иное, как характеристика взаимоотношения этой сферы основного производства с остальной экономикой через колебательное взаимодействие спроса и предложения на капитал и производимые при его посредстве товары[11]. Сама же сфера основного производства как сугубо технологическая не затрагивается законом спроса и предложения на капиталы и товары, или, точнее, затрагивается только в очень малой степени. Этот аргумент, видимо, и побудил Кондратьева прибегнуть в итоге к маршалловской схеме равновесия третьего порядка.

Однако данный вариант сопряжения циклов как модели народнохозяйственного организма с теорией, в основе которой лежали физические аналогии из механики, был временным. Харазов строил свою теорию, опираясь на данные современных ему наук о живых организмах, в теории производства "мы, таким образом, имеем полный аналог учения о происхождении видов, образующего основу современной биологии". В Суздальский период Кондратьев будет искать приемлемое уравнение для своей теории экономического роста, для чего будет изучать литературу по динамической теории популяции (В. А. Базаров, А. Лотка, Э. Митчерлих, Р. Пирль, Т.-Б. Робертсон).

В итоге, как видим, к моменту отстранения Кондратьева от руководства Конъюнктурным институтом (май 1928 г.) им не были полностью решены политико-экономические проблемы. Причем ни в статистической, ни в теоретической своей части. Это косвенно подтверждается мнением видного экономиста В. Я. Железнова (1869–1933), что Кондратьев "еще не обобщил до конца результаты своих исследований в законченной, систематизированной форме и ограничивается пока отдельными публикациями"[12]. Сохранилась и позиция самого Кондратьева: "...Если бы только была у меня какая-либо возможность доисследовать некоторые вопросы, то я был бы в состоянии написать обширную работу, где изложил бы довольно целостную и законченную теоретическую систему"[13]. Неудивительно, что он продолжил заниматься этими проблемами сначала в Бутырский, а затем и в Суздальский период творчества. Политические события конца 1920-х гг. в России, однако, привели к тому, что Кондратьев оказался по существу единственным, кто и в условиях тюремного заключения продолжат разрабатывать экономико-математические проблемы экономики.

Мнение специалиста

Резюмируя главу, мы получаем следующий ряд российских экономистов-математиков, основанный на безостановочной и последовательной работе экономико- математической школы в 1890 – начале 1930-х гг.: Туган-Барановский – ДмитриевШапошников – БорткевичХаразов – Слуцкий-1Леонтьев – Слуцкий-11Кондратьев. Первые шесть имен ряда охватывают период 1890–1917 гг. и формируют "первую волну" традиции экономико-математического анализа. Последующие три относятся к эпохе 1920-х гг. и формируют "вторую волну", которая имеет преемственность с первой. Для точной датировки "сверху" (1935 г.) в равной мере подходят и последние работы Слуцкого по экономике и основам экономико-статистического прогноза, и "Письма" Кондратьева 1934–1935 гг.

Экономико-математические исследования Л. В. Канторовича, а также В. В. Новожилова, А. Л. Лурье, Т. С. Хачатурова и др. генетически относятся уже к другой интеллектуальной эпохе, что, разумеется, не исключает возможности пересечений и взаимодействия идей.

  • [1] Фельдман Г. А. К теории темпов роста народного дохода // Плановое хозяйство. М., 1928. № 12. С. 177-178.
  • [2] Леонтьев В. Количественные соотношения затрат и выпуска в экономической системе США [1936] // Экономист. 2009. № 8.
  • [3] Гранберг А. Г. Жизненный и творческий путь Василия Леонтьева // Леонтьев В. Избранные произведения: в 3 т. М.: Экономика, 2006. Т. 1. С. 9.
  • [4] Самуэльсон П.-Э. "Хозяйство как кругооборот": предисловие [1991] // Физиократы. Избранные экономические произведения. М.: Эксмо, 2008. С. 992.
  • [5] О чем думают экономисты. Беседы с Нобелевскими лауреатами / под ред. П. Самуэльсона и У. Барнетта. 2-е изд. М.: Сколково, 2010. С. 58.
  • [6] В этом ракурсе становится понятной критика Кондратьевым интересной концепции циклов М. А. Бунятяна (1877–1969), видного экономиста-теоретика, который строил ее на идеях австрийской школы.
  • [7] Кондратьев Н. Д. К вопросу о понятиях экономической статики, динамики и конъюнктуры [1924] // Проблемы экономической динамики. М.: Экономика, 1989.
  • [8] Кондратьев Н.Д. Суздальские письма [1932–1938]. М.: Экономика, 2004. С. 405–409.
  • [9] Кондратьев Н.Д. Большие циклы конъюнктуры [1925] // Проблемы экономической динамики. М.: Экономика, 1989. С. 217.
  • [10] Это товары (basic commodities), которые необходимы для производства всех остальных товаров в экономике. По сути эти товары близки к современному понятию "технологий широкого применения".
  • [11] В этом смысле критика Кондратьевым концепции "новых комбинаций" Шумпетера солидаризируется с аналогичной критикой Леонтьева за слишком расплывчатое и в целом недостаточно состоятельное понимание взаимосвязи природы основного капитала и динамики производственных отраслей.
  • [12] Железнов В. Я. Россия [1927] // Историки экономической мысли России: В. В. Святловский, М. И. Туган-Барановский, В. Я. Железнов / под ред. М. Г. Покидченко, E. Н. Кал- мычковой. М.: Наука, 2003. С. 295.
  • [13] Кондратьев Н. Д. Суздальские письма. С. 135.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>