Опосредованность художественных качеств и антропологических свойств

Разумеется, ни художественная, ни психологическая сферы не растворяются друг в друге. Утвердившийся в эстетике взгляд на искусство как на самоценный вид творчества подчеркивает уникальность его языка, выступающего не только в качестве средства (знака и символа), но и в качестве предмета незаинтересованного любования. Способ художественной организации звуков, линий, движения несет в себе большой гедонистический и эвристический потенциал, обладает очевидной самостоятельной ценностью. Вместе с тем любое произведение искусства открыто к "распредмечиванию" современниками и последующими поколениями. Все меняющиеся параметры искусства являются не только знаком внутрихудожественной эволюции, но и зеркалом перемен, происходящих в самом человеке, в его самочувствии и самопознании. Речь, таким образом, не идет о редукционизме: художественное в своей целостности несводимо к нехудожественному (психологическому). И вместе с тем нельзя игнорировать того, что особые исторические состояния человека по-своему отражаются в развитии языка и образного строя искусства, в приоритетном развитии его видов и жанров и многом другом. По этой причине любые характеристики искусства в известных пределах могут выступать источником реконструкции эволюционирующих психологических структур внутреннего мира человека.

Какова природа психологических факторов, вторгающихся в художественный процесс и определяющих его судьбы? Что входит в состав самого понятия психологических структур? Все психологические факторы можно дифференцировать на культурно-психологические и социально-психологические влияния. Первые через определенную картину мира, представления о мировом порядке оказывают воздействие на формирование исторически определенных типов восприятия и мышления. Вторые проявляют себя через воздействие на человека ближайшего этнического и социального окружения: формируют поведенческие стереотипы, нормы общения, нравственные установки. Такая дифференциация отражает принятое в психологии разделение сфер духовного бытия личности соответственно на познавательную и мотивационную.

По мере того как эстетика углубляется в анализ конкретного материала, все больше дают о себе знать скрытые рифы проблемы. Главные из них свидетельствуют о том, что знания общих факторов, составляющих возможные линии взаимовлияния исторической психологии и искусства, еще недостаточно. Как правило, прямое перетекание художественных характеристик в психологические, и наоборот, в истории культуры почти не присутствует. Препятствием во взаимопроникновении психологической и художественной сфер часто выступает художественный этикет, система навязанных автору эстетических канонов.

Так, если мы попытаемся реконструировать содержание психической жизни человека XI—XIII вв. по материалам летописей, то сразу столкнемся с очевидным препятствием: история для летописца не имеет "второго" плана — скрытой психологической подоплеки. В данном случае литературный ряд и ряд психологический, казалось бы, абсолютно разобщены, не совмещаются. Образы князей в летописях не знают душевной борьбы, внутренних переживаний, т.е. того, что можно было бы назвать содержанием психической жизни. Мы легко заметим, что характеристики князей сотканы не столько из психологических, сколько из политических понятий. Не будет преувеличением сказать, что и само понятие характера как представления об индивидуальной и неповторимой психологии в этот момент отсутствует. Следует ли на основании этого делать вывод о скудности психической жизни наших предшественников? Психологический опыт людей XI—XIII вв. был, конечно же, гораздо богаче, чем он представлен в литературе и искусстве того времени. "Не следует думать, — пишет Д. С. Лихачев, — что древнерусский автор XI—XIII вв. потому только не изображал в летописи психологию людей, их внутреннюю жизнь, что он не знал этой психологии, не видел этой внутренней жизни или "не умел" их изобразить"[1].

Политические события этого периода свидетельствуют о том, что князья явно считались с психологией своих противников, союзников и людских масс, — возьмем хотя бы летописные описания их переговоров или ораторскую прозу. Но такой психологический опыт не входил впрямую в сюжетную ткань искусства потому, что этого не требовали задачи, которые ставили перед собой художник и летописец. Человеческий характер, таким образом, выступает в творениях древнерусского искусства XI—XIII вв. двояко: с внешней стороны, т.е. в авторской системе, каким его хотели представить; и одновременно в скрытом, неявном виде, как мы сами можем его реконструировать косвенно по сообщаемым в летописи фактам, через отдельные детали, композицию и т.п.

Здесь и приходит на помощь художественно-стилистический анализ, позволяющий за образом увидеть прообраз, за деталью — целое, за намеком — тенденцию, а через авторскую интонацию, сопоставление фактов выявить подстрочные смыслы обкатанных формул, неявные мотивы и т.д. Кроме того, большие резервы таит в себе возможность воссоздания облика того читателя, зрителя, на которого было рассчитано данное произведение и для которого оно имело бы животрепещущий интерес. Такой прием реконструкции психологических черт, со своей стороны, позволил бы дополнить представление о конкретных психических силуэтах реально действовавших людей, ощутить их как живые лица.

Для того чтобы регистрировать отдельные стороны исторической психологии как неслучайное и распространенное явление, необходимо наблюдать их на протяжении большой исторической длительности. В искусстве единый конструктивный принцип наиболее осязаемо выражается в понятии стиля. Романика, готика, барокко, классицизм — каждый из этих стилей есть знак не только особого эмоционально-образного строя, но и целостных социально-психологических состояний. Возможность художественного процесса культивировать и в массовых масштабах воспроизводить однажды найденный им конструктивный принцип обнаруживает его как могущественную силу, способную нередко менять свои культурные функции — перерастать из результата психического склада этноса в причину, формирующую этот склад.

Закономерность, которая здесь действует, едина и для исторической психологии, и для истории искусств. Всякое развитие есть единство изменчивости и устойчивости при ведущей роли изменчивости. Вехами в этом бесконечном процессе являются исторические периоды, на протяжении которых человеческая деятельность искала и отрабатывала всякий раз новые стереотипы, удовлетворяющие своей формой и содержанием данной исторической секунде. Однажды обретенная формула, обладая животворной силой, всегда стремится расшириться, распространиться на возможно более широкие области и тем самым продлить свое существование. Побеждая, каждое художественное направление превращается из революционного в мирно властвующее, обрастает эпигонами и начинает вырождаться. В силу этого господствующее направление в искусстве никогда не исчерпывает собой эпоху и, взятое изолированно, характеризует собой не столько состояние искусства, сколько вкусы и ориентации публики.

  • [1] Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси // URL: likhachev.Ifond.spb.ru/Articles/chl3.htm.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >