Социокультурные основы имиджевой стратегии России: архетипы и герои

Социокультурные основы имиджевой стратегии России уходят корнями в наиболее значимые архетипы и коды ее культуры. Выявление сильной, значимой идеи страны может отталкиваться от образов ее географии и истории, антропологии и психологии. Архетипические образы прошлого так или иначе присутствуют в сознании каждого человека и, значит, понятны любому. Какие же архетипы российской культуры представляются наиболее значимыми сегодня?

Сакральный базис культуры

Сакральный базис русской культуры исследовали многие известные философы, филологи и историки. Как справедливо подчеркивал академик В. Н. Топоров, само понятие святости гораздо древнее и христианства, и времени формирования русского языка, культуры и народа. В языческую эпоху на Руси святость рассматривалась как результат действия особой "жизненной плодоносящей силы"[1].

В славянской традиции сакральными были символы:

  • • вегетативного плодородия — святое дерево, роща, колос, жито;
  • • животного плодородия — святая пчела, скот, корова;
  • • сакрально отмеченные точки пространства — святая гора, поле, река;
  • • сакрально отмеченные точки времени — святой день, праздник, неделя;
  • • сакральные стихии — святой огонь, святая вода;
  • • рамки Вселенной, выступающие в персонифицированном виде "родителей", — Мать-Земля, Отец-Небо.

Древнерусская традиция имеет поистине пансакральный контекст: пространство и время здесь освящены, сакрализованы в своих наиболее значимых точках, символизируя "святой мир" (позднее — "святую Русь"), где предназначение и идеал человека — быть святым. Отсюда славянские имена Святослав, Святополк, Святомир. Что означает эта гиперсакральность древнерусского языческого наследия и как в этот пансакральный контекст вписывается проблема мирового зла?

"Голубиная книга" — это памятник народного творчества, который имеет очень древнее, дохристианское происхождение. В русской народной культуре "Голубиная книга" занимает особое место: это "книга книг", собравшая "все тайны земли и неба". Столкновение Правды и Кривды, олицетворяющих Добро и Зло, описаны здесь образно и эмоциально:

Промежду собой бились-дрались;

Кривда Правду приобидела.

Правда пошла на небеса,

К самому Христу, Царю небесному;

А Кривда пошла у нас по всей земле,

От того народ весь возмущается;

От Кривды стал народ неправильный,

Неправильный стал, злопамятный,

Они друг друга обмануть хотят,

Друг друга поесть хотят...[2]

Русский народный апокалипсис знаменует победа Кривды на земле: Правда уходит к Христу. Напряженное стремление сакрализовать весь мир, мечта-надежда на святое царство заканчиваются трагическим торжеством Кривды. Гиперсакральность переходит в свою противоположность — наступает десакрализация. Если противопоставление злого и доброго начал бытует у всех народов, то русское сознание в этом противопоставлении радикально: Правда — на небе, Кривда — на земле. Соглашаясь с В. Н. Топоровым в том, что древнерусская традиция гиперсакральна, следует подчеркнуть: теневой стороной этой гиперсакральности выступает десакрализация. И тогда, с одной стороны:

  • • во-первых, все должно быть в принципе сакрализовано, т.е. вырвано из-под власти злого начала и — примириться с меньшим нельзя — возвращено к исходному состоянию целостности, нетронутости, чистоты;
  • • во-вторых, существует единая и универсальная цель (сверхцель), самое заветное желание и самая сокровенная мечта-надежда — святое царство (святость, святая жизнь) на земле и для человека;
  • • в-третьих, сильно и актуально упование на то, что это святое состояние может быть предельно приближено в пространстве и времени, т.е. здесь и сейчас.

Но с другой стороны, если примириться с меньшим нельзя, то возможна роковая инверсия, и тогда реально другое: мир лежит во зле и зло торжествует. Об этом очень образно сказал Н. А. Бердяев: "... Святая Русь имела всегда обратной своей стороной Русь звериную... <...> Русский человек упоен святостью и он же упоен грехом, низостью"[3].

Как же примиряет народная традиция такие крайности русского сознания? Каков он — русский архетип жизни?

В народной языческой традиции одним из самых распространенных символов жизненной силы, динамики развития и перевоплощения является яйцо. Представления о яйце как о микрокосме, в котором отразилась Вселенная, восходят к глубокой древности: еще Геродотом записано предание о том, что мир создан из яйца, а индоиранские легенды говорят о появлении Вселенной из яйца[4]. Именно яйца были неотъемлемой частью весенних агромагических обрядов на Руси, начиная от праздника Красной горки и кончая пахотой и севом. Яйца, украшенные сложными рисунками, — писанки — выступали обязательной принадлежностью весенней заклинательной обрядности. Космологический смысл композиции на писанках говорит о том, что яйцо, предназначенное для ритуала, должно было изображать мир в целом, со всеми его земными и небесными разделами[5].

В "Калевале" рождение Вселенной прямо представлено как появление яйца:

Из яйца из нижней части

Вышла мать-земля-сырая,

Из яйца из нижней части

Стал высокий свод небесный[6].

Восточнославянские (украинские) писанки достаточно точно воспроизводят архаичное представление о Вселенной: в широкой части яйца нарисованы пиктограммы земли, засеянного поля; далее идут волны океана, омывающего землю, а на самом верху (где высокий свод небесный) изображались две небесных "хозяйки мира" — языческие богини-рожаницы в виде двух важенок северного оленя[7].

Где находится источник мирового зла? В русском эпосе типичным отрицательным персонажем, который воплощает в себе вероломство, неблагодарность, зло, выступает Кощей Бессмертный. Именно он олицетворяет собой демонические черты, а его смерть неизменно запрятана в яйце, глубоко внутри, на острие иглы. Местонахождение смерти Кощея (мирового зла) соотнесено с моделью Вселенной (яйцом), а охранителями этого сокровища являются представители всех разделов мира — вода (океан), земля (остров), растения (дуб), звери (заяц), птицы (утка):

На море на океане есть остров,

На том острове дуб стоит,

Под дубом сундук зарыт,

А в сундуке — заяц,

В зайце — утка,

В утке — яйцо,

А в яйце — моя смерть[8].

Следовательно, космос, символом которого является яйцо, в самом себе содержит не только добро, которое охраняют языческие берегини, но и конечную судьбу мирового зла. В славянских сказках герой (Иванушка-дурачок или Иван-царевич) должен совершить далекое путешествие и с помощью благодарных животных добыть волшебное яйцо и умертвить Кощея (мировое зло).

Народный миф утверждает, что в вечном споре между добром и злом, жизнью и смертью решающее слово принадлежит человеку. Если никто не ведет борьбу со злом, не посягает на скрытый внутри мира источник зла, то зло торжествует. Только активность человека, его содружество с живыми силами природы могут привести к торжеству добра, утвердить вечность жизненного начала в мире.

Итак, русскому человеку многое дано, однако проблема выбора является для него роковой. Русский витязь стоит на перекрестке дорог — ему дано выбирать, но как выбрать? Размах здесь поистине вселенский: от гиперсакрализации до десакрализации мира, от святости до святотатства в России всегда только один шаг. Кто же он — русский национальный герой?

В исследованиях, посвященных анализу русской политической культуры, порой содержится вывод, согласно которому "российская коллективистская культура вообще не испытывала нужды в герое, что еще раз свидетельствует о ее примитивизме"[9]. Однако это далеко не так: образ героя, олицетворяющий мужское начало, вполне сформировался в национальной традиции. Но в отличие от героя европейской культуры, унаследовавшего античный языческий культ завоевания, власти, гордости, славы и превосходства, герой русской культуры принципиально иной.

Если обратиться к языческим представлениям древних славян, то на первый взгляд поражает большое разнообразие характеров главных героев. Здесь встречаются, с одной стороны, предельно пассивные Иванушка-дурачок и Емеля, которые целыми днями лежат на печи и бьют баклуши, а с другой — героические былинные богатыри, без устали сражающиеся со злом во всех его видах и проявлениях: от огненного Змея Горыныча и Бабы- Яги до чуда-юда морского. Где же настоящий русский герой и что в представлении народа является проявлением героического мужского начала?

Некоторые исследователи вслед за А. Д. Синявским[10] полагают, что русский народ отдает предпочтение существу бездеятельному, по сути, дураку, пребывающему в состоянии неразумной пассивности: все де у него рассчитано на авось, все блага ожидаются свыше. При этом подразумевается, что те же качества свойственны и самому народу, привыкшему перекладывать ответственность за свою судьбу на Николая Чудотворца. Но разве пафос народного сознания в русской сказке действительно направлен на превознесение лености и нерадивости?

Напротив, благодаря этим образам народ в парадоксальной форме утверждает принципиально важную для русской культуры нравственную максиму: активное своекорыстие, мораль успеха предосудительнее нерадивости и лени. Даже к откровенным лодырям судьба более благосклонна, чем к стяжателям земных благ (вот что действительно невероятно для западного сознания!). Несмотря на многообразие характеров главных героев русского фольклора, все они с пафосом утверждают значимость не материальных, а моральных ценностей. Герой никогда не стремится к завоеваниям и приобретениям как к самоцели, перед ним стоит решение нравственной проблемы: он должен либо освободить кого-то от злой силы, либо отправиться на поиски счастья, "доброго царства". Иными словами, проявлением героического мужского начала народ считает не способность к завоеванию, а способность к восстановлению поруганной справедливости, готовность выступить "за правду".

Самой популярной сказкой устной народной традиции, насчитывающей более сорока только русских вариантов (не считая украинских и белорусских), является сюжет о "трех царствах" — медном, серебряном и золотом. Здесь действуют три брата-богатыря, и это достаточно типично, поскольку русский герой не одинок: он действует заодно с другими положительными персонажами. Героям предстоит трудный богатырский поход, в котором они должны проявить мужские качества — сражаться, но не ради завоеваний, а ради освобождения матери (в других вариантах — царевны-невесты).

Итак, русский народный герой — это богатырь, отправляющийся в странствия, чтобы восстановить справедливость и в борьбе обрести свое счастье. Здесь весьма важно подчеркнуть еще один мотив в народном понимании мужского начала. Для этого следует обратиться к образу божественных кузнецов, появившихся в русском фольклоре в эпоху героического эпоса.

Легенды о божественных кузнецах-змееборцах, действующих под именами христианских святых Кузьмы и Демьяна (иногда Бориса и Глеба), ковавших плуг и победивших зловредного Змея, широко известны. Кузнецы работают в сказочной кузне, раскинувшейся на 12 верст, в ней 12 дверей и 12 молотобойцев. Исследователи народного фольклора обращают особое внимание на число 12, связывая эту цифру с годичным циклом из 12 месяцев, что придает народной легенде особый космический и мистический оттенок. Кузнец может сковать счастье (отсюда народная пословица о "кузнеце своего счастья"), но может и околдовать, принести зло. Кузнец играет важную роль в свадебном обряде, ведь от него зависит семейное счастье:

Ты, Кузьма-Демьян! Скуй свадебку

Крепко-накрепко, долго-надолго![11]

Особая роль мужского начала в народной жизни здесь подчеркнута и выделена: герои-кузнецы сами выбирают и куют свое (а иногда и чужое!) счастье. Такой была чисто мужская доля в народном представлении.

В последующие годы русская художественная и философская литература развивала и уточняла эти особенности национального героического начала: богатырь превратился в странника с дерзновенной и бесконечной свободой во Христе, какой еще никто в мире не решался утверждать. Сказочный богатырь стал вечным скитальцем, ищущим "невидимого града". Великая русская литература — от А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова до Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского — оставила нам незабываемые портреты этих "вечных путников", искателей русской правды. Именно они, свободные от мещанских норм и буржуазных условностей, ни к чему не прикрепленные, создали Россию пророческую, почувствовавшую свое предназначение к чему-то великому, к особому духовному призванию. Ф. М. Достоевский выразил это с особенной силой, подчеркнув, что дух России есть вселенский дух, русский человек — "всечеловек", а Россия призвана быть освободительницей народов.

  • [1] См.: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. I. Первый век христианства на Руси. М.: Гнозис, 1995. С. 8—9
  • [2] Цит. по: Толстой Н. И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и лингвистике. М.: Индрик, 1995. С. 8—9
  • [3] Бердяев Н. А. Душа России // Бердяев Н. А. Судьба России. С. 26—27
  • [4] См.: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу : в 3 т. Т. 1. М., 1865. С. 535
  • [5] См.: Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М. : Наука, 1994. С. 516— 518
  • [6] Калевала : [финск. нар. эпос] / пер. Л. П. Бельского под ред. Д. В. Бубриха. М.; Л.: Academia, 1933. С. 5—6
  • [7] См.: Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. С. 52
  • [8] Цит. по: Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л.: Наука, 1974. С. 218
  • [9] Щербинин А. И., Щербинина Н. Г. Политический мир России. Томск : Водолей, 1996. С. 170
  • [10] См.: Синявский А. Иван-дурак. Очерк русской народной веры. Париж : Синтаксис, 1991
  • [11] Цит. по: Гиппиус В. Коваль Кузьма-Демьян в фольклоре // Этнографический вестник. Киев, 1929. Кн. 8. С. 9—10
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >